Когда меня не стало
Шрифт:
– Куда мы едем? – спросила она, с трудом разлепив пересохшие губы.
– У меня дом в Кукушкине.
Она не помнила, сколько они ехали. И, наверно, уснула, потому что проснулась оттого, что машина остановилась. Белла открыла глаза и увидела ярко освещенный мощным фонарем огромный дом, окруженный со всех сторон каменной стеной. К машине подошел человек, и Белла, увидев его бесстрастное лицо, даже слегка улыбнулась: Скандинав. Верный пес. Он помог ей выйти из машины, а затем занялся «Мерседесом», в то время как Володарский провел Беллу в дом.
– Ну как, тепло здесь у нас? – спросил он, с довольным видом потирая руки и жестом приглашая Беллу войти в большую комнату с камином. Шкура белого медведя, расстеленная между двумя глубокими креслами, казалась розовой от огня. – Это газовый камин… Проходи, садись в кресло… Грейся… – Он нежно, как маленькую девочку, поцеловал ее в затылок и ушел, оставив ее в этом жарком раю.
Белла пристроилась в кресле и стала смотреть на огонь. Несмотря на разливающееся по ее телу тепло, она все еще немного дрожала. Все-таки месяц, проведенный почти в неподвижности, сделал ее еще более хрупкой и слабой.
Она сидела, расслабившись, с закрытыми глазами и представляла себе Макса, который, обнаружив ее исчезновение, будет потрясен ее предательством. «Предательство – пустой звук. Ничего не значащее слово в отношении меня». Белла все еще видела перед собой лицо Макса там, в подъезде дома Леви. Что это было с ней тогда, зачем она побежала через дорогу? Ведь она не собиралась бросаться под машину, напротив, она хотела жить, но только уже БЕЗ МАКСА… Как можно оставаться с человеком, который предал тебя?
Белла посмотрела на свои руки: они были сжаты в кулачки. Что это было: злость, досада, обида? Пожалуй, все вместе.
Она спрашивала себя, вернулась бы она к Володарскому, если бы Макс, к примеру, стал инвалидом или потерял память? Но не находила ответа на этот вопрос. Наверное, потому, что не могла представить себе Макса беспомощным. Он принадлежал к породе людей, которые неспособны вызвать к себе жалость, разве что когда они окажутся в гробу. Ведь она жалела Макса, когда приехала на похороны. И чувство ее было светлое и искреннее. «Неужели мне было бы легче, если бы он погиб тогда?.. А ему, наверно, было спокойнее думать, что я погибла».
Она мучилась вопросом, почему Макс ничего не рассказал ей о планах Володарского, касающихся ее. Как мог он утаить открытие счетов на ее имя? И вдруг страшная догадка заставила ее мгновенно выйти из того благостного физического состояния, в котором она вот уже несколько минут находилась: а что, если Макс надеялся с ее помощью присвоить себе деньги, которые Володарский положил на ее счета в банках? Возможно, Макс сказал бы ей о существовании этих счетов лишь в Москве, куда он, собственно, и собирался ее увезти. «Но почему? Да потому, что Володарский открыл счета именно в Москве… А как Макс мог узнать об этом? Как? Борисов! Темная лошадка. Он каким-то образом проведал об этом, сообщил Максу, и они составили план. Так вот почему Борисов не хотел давать мне денег… И, возможно, Борисов после моего звонка связался с Максом и сообщил ему, что я жива и нахожусь в Москве… Макс, конечно, обрадовался такому повороту дела: ведь теперь ему ничего не стоило уговорить меня пойти в банк и снять с МОИХ счетов денежки Володарского. Больше того, он мог заставить меня подписать генеральную доверенность (аналогичную той, которую они составили в свое время с Володарским) на ведение всех финансовых операций… И я бы пошла на это, стоило мне только увидеть Макса живым и здоровым… Но в таком случае Макс успел бы подготовиться к разговору со мной и не выглядел таким беспомощным, как там, в доме Леви, где мы столкнулись с ним СЛУЧАЙНО… Макс с Борисовым все бы предусмотрел, он мог бы даже разыграть из себя инвалида, лишь бы только убедить меня в том, что он НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ, НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТ…»
Петр Филиппович тронул ее за плечо, и Белла очнулась. Тряхнула головой и, вновь оказавшись перед камином, увидела столик на колесах, накрытый на двоих: бутылка джина, мясо, рыба, фрукты…
– Поешь. – Володарский подкатил столик прямо к креслу, на котором она сидела, и протянул ей бокал, плеснув туда немного джина. – И выпей, тебе надо будет потом хорошенько выспаться… Постарайся ни о чем не думать… Да, я виноват перед тобой в какой-то мере, потому что сам заварил эту кашу, но твоя недосягаемость подстегивала меня, заставляла жить, дышать, работать… Я очень много работал, мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я вор… Просто я много чего умею, и мне было бы стыдно при такой власти и способностях оставаться нищим… Поверь, я сделал для города больше, чем мои предшественники, а сделаю еще больше, но мне для этого нужна ты…
– А как же твоя жена?
– Она уже уехала из города. Думаю, тебе не надо говорить, что я обеспечил ее на всю жизнь… Что касается детей, разумеется, они всегда будут моими детьми, и я буду заботиться о них, приезжать к ним… Они уже взрослые и не осудят меня. Понимаешь, я всегда жил для кого-то… А теперь мне хотелось бы все это совместить… Белла, ты даешь мне силы. Я немолод, это так, но еще полон сил, и ты могла убедиться в этом… Я не могу тебе сказать, что заставлю силой полюбить себя, но я никогда от тебя не откажусь… И не забывай о нашем уговоре…
Белла вздрогнула.
– Вы уверены, что сейчас это слово уместно? – спросила она, испытывая смутное предчувствие того, что Володарский ускользает от нее, что он, предлагая ей вспомнить об уговоре, связанном с его покровительством, напоминает ей о том, что она в принципе СВОБОДНА?
– Ты снова перешла на «вы»? Хорошо. Говори как тебе удобно. Но я просто хочу напомнить тебе, что ты свободна…
«Но что мне делать с этой свободой?» Белла снова готова была заплакать. Разве может мужчина, который любит женщину, так спокойно говорить ей о свободе?
– Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь… Тебе кажется это диким: я влюблен в тебя и вдруг так спокойно говорю о твоей свободе… Но пойми и меня: разве могу я добиться твоей любви, посадив тебя в клетку? Ты должна сделать ВЫБОР сама. А когда ты его сделаешь – этого не знает никто. И я не буду тебя торопить. Но если ты хочешь знать мои чувства, то знай, Белла: я люблю тебя. И если ты станешь встречаться с другим мужчиной, я буду страдать. Но это не должно останавливать тебя. Я верну тебе твое имя, у тебя будет все, чего ты только пожелаешь…
– Там, в Москве, – проговорила, едва справившись с волнением, Белла, – вы сказали, что еще женаты и что мы будем жить… вернее, я буду жить, ПОКА в Москве… Объясните… Я ничего не понимаю.
– Мне важно было узнать, заодно ты с Максом или нет. Я очень боялся, что ошибся в тебе, но теперь я понимаю, что ты ничего, абсолютно НИЧЕГО не знала…
– Вы имеете в виду московские счета, которые вы открыли на мое имя?
– Да.
– Но зачем они вам или мне?
– Во-первых, деньги – они всегда деньги и, согласись, играют большую роль в жизни человека. Возможно, я надеялся КУПИТЬ тебя таким образом. А во-вторых, как бы я проверил тебя иначе? Тебя и Макса?
– Как это все хитро и неинтересно. Но вы правы, я люблю деньги. Как, впрочем, и всякий нормальный человек. И вы в том числе…
– Я знаю, о чем ты давно порываешься меня спросить и все не решаешься… Тебе хотелось бы узнать, каким образом у нас с тобой происходил бы разговор, касающийся наших с тобой отношений, если бы вы с Максом НЕ ПОГИБЛИ, так?
Она кивнула головой.
– Я бы просто приехал к тебе и выложил все начистоту. Я сделал бы тебе предложение.
– Значит, вы уже давно в разводе?