Чтение онлайн

– Делайте что хотите! – равнодушно ответил доктор. Его опять стал сосать голод, опять донимал образ жаренной по-французски картошки. Целительница, кормилица, второй хлеб. Картошка столько дала миру: насыщала нищих, крахмалила нижние юбки дам девятнадцатого столетия, лечила желудки, спасла от язв, давала алкогольное забвение, превратившись в самогон. Царица-картошка. Владычица!

– Вы о чем-то задумались, товарищ Голубев. Может, укажете, где сейчас находится ваш пациент?..

– Укажу. Он – на Таити…

– В Абхазии, что ли?

– Может, и в Абхазии… Если там идет русско-турецкая война.

– Не смею вас больше задерживать. Мы сегодня еще встретимся.

Возле дверей Элеоноры, откуда вышел Голубев, стояли, переминаясь с ноги на ногу, два милиционера с желтыми сержантскими лычками.

Хотя и в эту минуту Иван Дмитриевич опять остро, приступом, захотел картошки, он кинулся в свой кабинет. К шкафу!

Он пошарил пальцами по дну ящика, боясь почему-то не найти картонку с репродукцией. Нашел. Взглянул. Его короткие волосы на голове, это он почувствовал, зашевелились. И мороз пробежал по коже. Да, он заразился. У него не только приступ голода, но и другой приступ. На том месте, сбоку у стола, где сидел губастый едок картофеля, находилось белое пятно. Едок, следователь Демидов, вытравлен. Хлоркой или еще чем покрепче. Такое же пятно белело на месте старика с взвихренными волосами. Старик пропал. Вместо него – овал…

Виртуальное – оживало. Это был несомненный крах мира.

«А ведь может случиться так, что из библиотечных книг в жизнь выползут разные гады, – ужаснулся Голубев. – Из фильмов, как из тюремных застенков, выпрыгнут варнаки с напалмом, с базуками и станут косить Божий мир… – Голубев проглотил отвердевшую слюну. – Так ему и надо, миру тому бешеному. Жаль, жаль Олечку Синицыну. Травы жаль, кашку, душицу, одуванчики, цикорий, пастушью сумку. Повыжгут все!»

Иван Дмитриевич потер белые овалы на репродукции пальцами. Он ощутил пустоту. Пальцы провалились в эти дырки. Вот как?! Но еще не началась катастрофа. Увертюра к ней.

Чего уж, хоть наесться под конец. Он чуть не бегом ринулся на кухню, сунув согнутого Ван Гога в карман халата.

Там, к стыду или не к стыду – в голове смешалось, сердце екало, а желудок жгло, он у подозрительной кухарки Елены Петровны Черновой выпросил большую тарелку картофельного пюре.

– Пюре – к хеку! – предупредила кухарка и уставилась на доктора не мигая.

Обуреваемому булимией [40] Ивану Дмитриевичу доесть лакомство не удалось. Его строгим голосом выкрикивала из коридоров Элеонора. Опять надо было идти к реализовавшемуся в следователя едоку.

Демидов преобразился. Из чистюли (френология все-таки не лженаука), работник правосудия, а на самом деле «едок», превратился в обыкновенного хама, наглеца:

– Назовите свою фамилию, имя, отчество. – Ледяной тон. – Ну, что же!

– Иван Гогович Шерстобрюхов, 1849 год рождения, Гроот-Зюндерт, Нидерланды [41] .

Съел?!

Следователь помахал перед лицом указательным пальцем.

– Вот вы у меня в ладошке! – заявил Демидов. – Захочу, и хрясть! А жить хочется всем. И мне в том числе. Захочу, и хрясть! Захочу, и хрясть! Хрясть! Хрясть!!!

Его лицо тряслось в эпилептическом припадке: «Захочу, и хрясть, а жить хочется всем!..»

Наконец Демидов остановился:

– Вы меня, Иван Дмитриевич, захотите отблагодарить за одну находку. Точно захотите, ведь жить-то хочется всем.

С ловкостью жонглера губастый едок поднял с пола тяжелый квадратный кейс, щелкнул замками и из кейса выхватил пакет, черный пакет «Duty frее». Пакет доктора Арбузова. Пакет, забытый в бардачке «Опеля».

– Это не мой! – еле выговорил Голубев. Он вспомнил, что новый охранник у КПП – этот Селиверстов – тот самый второй «едок картофеля», который спрыгнул с картины Ван Гога. Другое дырявое пятно.

– Пальчики натрем – вы у нас на пианино поиграете. Ваше, ваше хозяйство! Не отпирайтесь! Я добра желаю.

Хозяйство состояло из шприцов, резинки, несколько ампул (вероятно, морфий), пудреницы (предположительно кокаин).

– Так что? Будем звать свидетелей, оформлять, так-зать? Дозы явно превышают те, которые должен иметь профессиональный наркоман. Лекарство выкрадено из вашего же заведения. Пальчики будут вашими.

Голубев догадался – ферт с картины требует взятку.

Дудки! Не получит он ничего, а получит он вместо этого картину с дырками, дырку от бублика. Так-с!

Голубев взглянул на свою правую руку. По ней плясали ожившие волосики. Мир все равно катился в Тартар, в тартарары.

Иван Дмитриевич сунул руку в карман и выхватил оттуда картонку: «Вот, вот вы откуда!»

Искаженный Демидов. Кривое зеркало недавнего сна. Палата качнулась. Неужели отправляемся в Консуэло? На берегу звякнули цепями: отдать швартовы.

Хотя бы поручни были.

– Отдать швартовы! – заорал во всю глотку доктор Голубев. И топнул ногой.

Следователь посмотрел на него с интересом, тоже крикнул что-то, чего Иван Дмитриевич не разобрал. Тут в кабинет ввалились два сержанта и Элеонора Васильевна.

– Свидетели нужны, вы признаете, что пакет ваш? – челюсть выплеснула то, что хотела.

Иван Дмитриевич, как пишут в детективных романах, собрался в кулак.

– Нет, вы только посмотрите, вот тут вы должны быть! – собирая себя и боясь опять заорать, постучал пальцем по своей картонке Голубев. – А тут – Селиверстов. А тут вот вы, Элеонора Васильевна, еще не смылись. Поглядите же. Копия! Злая, ядовитая старуха!

Завотделением вздернула нахимиченные губы. Брезгливо и как бы не понимая, что тут происходит.

Но она, пока единственная, понимала. Опыт с доктором Иваном Дмитриевичем Голубевым удался.

– Составим протокол, место изъятия, позовите товарища Селиверстова…

– Вы что, белены объелись?! – опять нервно, сбиваясь на фальцет, закричал ординатор Голубев. Палуба переваливалась с боку на бок, били склянки. – Вы разве не понимаете, что скоро они расползутся по всему миру!

Он похлопал по плечу вначале одного сержанта, потом другого:

– Вам надо немедленно их хватать, этого, прежде всего.

Он ткнул указательным пальцем в застывшего Демидова (диагноз: кататония [42] ):

– Жук колорадос.

Следователь тряхнул головой:

– Симулянт, хочет ускользнуть от наказания.

– И эту тож… – Палец воткнулся в Эльвиру Васильевну. – Всех надо затискать обратно в картины. Шварца – в телевизор, графа Дракулу [43] – туда же, Вия в книгу. Немедленно!

Он тяжело вздохнул, в подкорке блеснуло: «На камбузе – картошка в горшочках. Ура!»

– Наташку, жинку единоутробную, куда-нибудь тоже суньте. Она мозги читает.