Когда мы были людьми (сборник)
Шрифт:
– Я ведь все знаю, – теплым голосом стал говорить, как будто сказку рассказывать, «Ожегов». – Знаю, откуда ты, чего хочешь. Хочешь ты, миленок дорогой, дело открыть. Можешь не сомневаться, дело выигрышное. Да и рыбку ты реализуешь по нормальной цене. Только не ляпни, что это балык кубанский. Скажи: «Из Лапландии», мол. Или лучше – из Буркина-Фасо. Люди счас глупые пошли, не люди – этикетка одна. Всякой иностранщине верят… Нда, Буркина-Фасо, запомни.
– Страна такая?
– Ну да, в Северной Африке. Раньше Верхней Вольтой называлась. С голода мрут. Значит, ты, Сергей Андреевич, в буржуи метишь.
Выпив вторую стопку коньяку, Козлов помягчел и рассказал старику о своей затее. Мол, и ружье продаст, и телевизор, и холодильник, займет у тестя с тещей, на рыбе наживется, а первоначальный капитал сшибет, чтобы развернуться.
«Ожегов» мило поддакивал. Хороший старик, уютный.
– Только ты не дешеви. Народ малых цифр не любит. Руби цену с плеча! Мол, рыба из Буркина-Фасо, а там… Там тоже не дешево. Они, гады, откуда-то из Нибелунгии рыбу гонят. Перепродажа, накрутки.
Просто родной дед этот «Ожегов», роднее Сосипатыча.
– А я, между прочим, луковицами тюльпанов занимаюсь. Селекционер-самоучка. Девяносто семь видов вывел. Вот везу любителям-цветоводам. Дорогие цветочки. Голландцы просят, а я им – тот же шиш с тем же маслом.
– Чего так?
– Патриот.
– Можно взглянуть на луковицы?
– Чего ж нельзя, с превеликой радостью. Доставайте ящик.
Ящик «Жозефина». Женские прокладки. А в них – луковицы. Они похожи на разжиревшие, пухлые плоды каштанов.
Выпили с «Ожеговым» еще за удачу. Поезд качался, смывая с глаз и Ваню, и второго студента Михея. Остался лишь старик, который интересовался. Все же интересовался:
– А куда ж вы эти самые лотосы? На свадьбы? Да вы что, мил человек, в своем уме? Индусы ими челны укладывают. А вы – на свадьбы.
– Какие такие чл…чл. лны, – спотыкнулся Козлов. Коньяк все же был с градусом. – Чл…ны…
– С покойниками-с! Умастят упокойника маслами, травами пахучими, напомадят, цветами лотоса обложат. Обкурят сандалом. Маслом опять обольют. И огонечку. И по Гангу. Плыви, дружок, к своей Махатабарахте!
– Что это за махатабарахта? – побелел Козлов.
– Бог их. Их индусский бог. Эпос, чудак! А вы лотосом собираетесь невесту с женихом осыпать. Сказанул, как в лужу п…нул. Так это же катастрофа! Я вам другое порекомендую. И тоже цветочек пользительный. В индийском Ганге произрастает. А называется водяной гиацинт. Не веришь, молодой человек. А российской прессе веришь?
И тут же как из того же широкого рукава выполз листок с компьютерным текстом. Даже тонером пахнуло. Принтер, а не старик «Ожегов». Ожёгов он.
Козлов прочитал:
ВРЕМЯ НОВОСТЕЙ
(Москва)
Природный очиститель
Российские ученые обнаружили новый способ переработки ракетного топлива. Самое интересное, что утилизация топлива не требует специальных условий и крупных инвестиций, поскольку ядовитые вещества уничтожает… водяное тропическое растение. Во всем мире ракетное топливо – гептил сжигают, а эйхорния может его поглощать. Процесс напоминает фотосинтез, только энергия тут – не от солнца, а от химических или радиоактивных веществ. Усваивать из воды химические и радиоактивные отходы может только растение, «живущее» в России. Водяной гиацинт, или эйхорния, – растение, произрастающее в природе на реке Ганг и спасающее миллионы индусов от инфекционных болезней. За отечественным вариантом тропической травы приезжают корейцы, а ее новыми свойствами поглощать гептил заинтересовались и японцы. После того как российские ученые адаптировали растение к переработке ракетного топлива, они теперь собираются проверить, будет ли водяной гиацинт перерабатывать тяжелые металлы.
– Вот те раз, – заморгал глазами Козлов, возвращая назад листок. – Но у нас же ракет нет, никаких. Станица, глушь.
– Будут! – категорически отрубил «Ожегов», словно он был министром обороны, а не филологом-лингвистом.
Возразишь ли?
Конечно, старик «Ожегов» врал. Он читал про эти лотосы, что они украшают любые празднества. Но и похороны в том числе. Старик врал, чуял конкурента.
– Э-э-э! – сказал ему Сергей. – Это дело я знаю. Мне батя рассказывал. Привезли к ним в сельмаг модные ботинки. Три рубля пара. Блестят, легкие, как берестяные. Все село кинулось покупать. Мужики – щеголи. Берегут. Только в кино или в гости. Но все равно как-то быстро сносилась обувка. Да чего там три с полтиной – идеи жалко. Они – в сельпо, к Нюрке Мизирновой. А та, шутница: «Это, – грит, – обувь из Калькутты, из дружественной Индии. У них там, значица, мертвецов обувают, прежде чем в гроб заколотить. На один раз обувка». Не согласились ни мужики, ни бабы – врет Нюрка. У некоторых до сих пор в сундуках или где-то там… одноразовые туфли. Да чтоб такое добро да в гроб?!
– А наверное, ты прав. Открывай свой бизнес, благословляю.
«Ожегов» поднял свою сухую кисть с пластмассовым стаканом и тупо, конспиративно чокнулся с Козловым.
Козлов забрался на верхнюю полку, подложил под грудь подушку, так ему было уютно, и лишь теперь понял, что крепко пьян и чертовски счастлив.4
Ба-уллл!
Один, и другой, и рюкзак. Это уже в квартире у Ольгиных родителей.
– Где дети? Машка то есть?
– Где ей быть, улетела. На парашютной секции.
– Прыгает!
– Готовится, через четыре года прыгнет. Сейчас вес не тот. – Ольгин отец, Владимир Петрович. Рядом – Анна Ивановна. Веселая, не старуха еще. Как Али-Баба, в накрученном на голову полотенце.
– Что-то вы, Сережа, помятый какой-то.
Теща всегда его на «вы», по-интеллигентному.
– Ноша – ого-го! – виновато улыбнулся Сергей. – Да чепуха это…
Прямо в прихожей он протянул Ольгину записку. Кому? Анне Ивановне? Владимиру Петровичу? Выхватила Анна Ивановна. И долго читала ее, как по слогам. А в это время Козлов читал ее лицо. Оно было таким же непонятным, как страна Буркина-Фасо. Наконец Анна Ивановна дочитала и зачем-то протянула записку обратно зятю.
– Ваша! – улыбнулся зять.
– А! Ну да.
Лицо Анны Ивановны не прояснилось. Если есть у лиц танец, то это было танцующее лицо. Танцующее, да еще и с фигурными коленцами.
Владимир Петрович тоже взялся за уголок письма и проглотил написанное сразу, как аптечный порошок. И как от хины поморщился.
– Сыми, сыми! А что, если… про… прогорите? Затея уж больно того?..
Козлов молчал, топтался. Он понял: заговори он сейчас, начни убеждать – не получишь ничего.
– Сыми, сыми, а мы на сухарях останемся! Машку кормить. На английский вот записали. Еще какой-то каталонский.
– Гарантии нужны, – ввернула Анна Ивановна.
Тесть махнул тяжелой ладонью:
– Какие гарантии для родни?
Ольгины родители были еще старого закваса.
Но осторожные.
– Сымем! – решительно крякнул Владимир Петрович.
– Только вы уж того, зашейте их, я сама зашью, в трусики. Сейчас ведь вор на воре, не успеешь оглянуться, – добавила теща.
Сергей повеселел. Он сказал, что зашивать еще рано. Надо балыком расторговаться, тогда зашивать. Он с трудом вытащил из рюкзака, набитого вяленой рыбой, темную бутылку «Новороссийского» пива и протянул тестю. Тот любил именно «Новороссийское». Оно ему море напоминало. А для Анны Ивановны прихватил из дома крохотный томик старого поэта Апухтина. Ледериновый переплет. Анна Ивановна тоже когда-то была учительницей, как и дочь. И тайно ценила поэта Апухтина выше Александра Сергеевича Пушкина. Она коллекционировала по сию пору разные издания этого запутавшегося в слезных чувствах пиита.
Утром вместе с тестем на его «Жигулях»-«копейке» повезли рыбу на базар.
Торговали не в первый раз. И Сергей, и Владимир Петрович знали, кому надо дать на весовой, а кому – в лаборатории. И в рыбном павильоне надо было зарядить охрану, ражего молодчика с тонкими усами-стрелками. Кот. Натуральный котяра.
У жителей Борисоглебска просто сверхъестественный аппетит к любой рыбе. Видимо, он произошел от антипатии к меду, которым они сызмала торгуют. Так девушки, работающие на шоколадной фабрике, с ума сходят по соленым огурцам.