Чтение онлайн

Его швырнуло в сторону, затошнило:

– Обязательно Наташку! А Елкина не трогайте, он народ освобождать поплыл. Я – за ним. За ним я следую, бакланы галапогосские!

Все в тесном кабинете заведующей седьмым отделением стало прыгать и трястись. Вероятно, включили добавочный движок. Топот матросов по сухой палубе. Элеонора Васильевна (д-з: мания величия, паранойя [44] ), санитары. «Ручку-сюда и эту-сюда». Его мотнуло на этот раз к санитару Турнепсу.

– Все хорошо, все отлично, бум, бум, бум, бум.

– Туземные костры. Жарят мясо! Тамтамы. Его подтолкнули к двери. Он оглянулся на Эльвиру, у которой было скорбное лицо: «Эльвира Васильевна, голубушка, но ведь они захватят весь мир!» Он на секунду вспомнил тяжелые лица зеков, толкающих платформу с мятыми, облитыми известью флягами. «Опять к ним». Почему «опять», разве он был в двенадцатом?

– Эльвира Васильевна, родненькая, отпустите меня на войну. К туркам, отдайте!

– Хорошо, милейший! Вы не пугайтесь, мы вас не оставим в беде! Куда укажите, туда и отправим, хорошо, милейший, солнышко наше.

Он знал эти профессиональные глаза, четко отрепетированный тон своей руководительницы.

Санитары Москвичев (д-з: геронтофобия, геморрой) и Турнепс (д-з: психопатия, алкоголизм, герпес опоясывающий), подталкивая, повели вниз по выщербленной, вылизанной подошвами лестнице. Трап. Нет, он – здоров. Что за вампиры кругом: клыки в тельняшках.

– Эльвира Васильевна, голубушка, не отпускайте!

На одной из площадок, внизу уже, он узнал Олю Синицыну (д-з: здорова), прижавшуюся к крашенной зеленым стенке. Четкий эстамп. Она закусила губу. Глаза у санитарки остановились. Они ничего не выражали. А по вздрагивающему подбородку текла узенькая алая струя. Зубы у Оли молодые, острые.

Иван Дмитриевич хотел успокоить девушку, не плачь, мол. Плыви за мной. Но только по-животному замотал головой, как бы отгоняя назойливых, ярко-зеленых мух.

1

Жил старик со своею старухой на берегу искусственной речки БК-313.

БК-313 – речка, ерик, водоем.

Старика тоже звали по-разному, то Серж, то Серый, то Сереня, то Сергун, то почему-то Сергеич. По документам числился он Сергеем Андреевичем Козловым, было ему тридцать лет и три года.

Старухе же недавно, в августе, исполнилось двадцать восемь. Звали ее Ольгой. И хоть Сергей Андреевич Козлов зачастую, особенно в интимные минуты, ласково кликал ее княгиней Ольгой, она в темноте, и это было видно, морщилась и капризно кривила губу:

– Я похожа на змеюку, на злую и задиристую каргу? Скажи, похожа? Сколько твоя княгиня Ольга мужей извела?

Сергей Козлов не знал. Скорее всего, этого не знала и жена.

Но у нее, в темноте опять же, блеснули глаза. И она назвала цифру:

– Триста голов. – И бросала всех в пропасть.

Он погладил Ольгу по виску и смело вставил свое:

– Это царица Тамара в пропасть толкала!

Сергей почувствовал, как рядом с его ногой напряглась Ольгина. Злится.

– И княгиня твоя такая.

– Ну, хорошо. Но ведь не Феклой же тебя называть?

– Да? не свеклой и не репой.

Она хотела быть Ксюшей.

– Хочу быть Ксюшей.

Козлов все про эту Ксюшу знал, про скандалы, любовников.

– Дак она деньги лопатой загребает, а мы вот-т-т. Холодильник одним твоим буффало забит, а его, это буффало, кошки не жрут, нос воротят.

– Кошки не жрут, а в Буффале минералов до чертовой матери.

– Буффало не склоняется.

– Нет, Сержик, мы все же будем богатыми. Будем!

Она легко лягнула его под одеялом и поцеловала в крепкое плечо.

Оля, отныне переименованная в Ксюшу, была прекрасной женой. Она любила Козлова: хотела, чтобы он всегда ходил чистым. Это, конечно, не доказательство теоремы. И все ж – примета. Когда заводились деньги, Оля покупала ему всякую всячину – галантерею, мужские духи, галстуки. И совсем уж ненужное: кроссовки из натуральной кожи, трубку из сандала, очки без диоптрий в круглой, модной оправе. Однажды вообще вошла в кураж, принесла перевязанный голубым бантом пакет с костюмом в серебряную искру. Один раз в год его и можно было надеть – в ночь 31 декабря.

Сергей радовался не обновам, этой ерунде, а тому, что Оля горела, находилась в самой что ни на есть точке кипения. Ей-же-ей, сунуть ей под мышку градусник, и ртуть проткнет стекло. 100 °C.

Щеки, подбородок, глаза – все в жене подпрыгивало. Подпрыгивали и слова: «Купила на всякий случай».

Ключ к сердцу мужчины лежит через желудок. Это так. Да она и буффало, сплошную кость, готовила так… Съедобно… Даже вкусно. Куда-то в блюдах из рыб пропадали кости, жесткая их плоть. Рыба делалась похожей на мягкое куриное мясо.

Она гордилась мужем, его силой, ловкостью и сноровкой. Правда, только на людях. А тет-а-тет говорила ему, что он лопух стоеросовый. Но лицо у нее при этом было такое, как будто именно о «лопухе стоеросовом» она и мечтала в десятом классе.

Как-то он спросил Ольгу:

– Почему на людях я почти что Рембо или там Клод Ван Дамм, а здесь, дома, считаюсь замухрышкой, лопухом, божьим одуванчиком и черт-те чем?

– Это педагогический прием! – облизала губы категорическая Ольга. – Больше я тебе ничего не скажу. Вырастешь, Саша, – узнаешь.

– Меня Сережей зовут.

– А меня Ксюшей.

– Ксюша, Ксюша, Ксюша – мордочка из плюша.

– Не паясничай, орангутанг! – цыкнула она.

Все хорошо. Только?! Чего «только», Сергей тоже не знал. Ну не считать же большой проблемой Ольгино чтение глянцевых журналов с интимными подробностями о жизни звезд, той же Ксюши или Валерии. Или какой-то там гнусящей, поющей в нос инфантильной певицы: «Хутошник, што рисует тошьть».

Тошть! Эка.

Ольга закончила филфак, работала в школе, затем по обоюдному согласию работу бросила. Не ее. Школа – нервы.