Чтение онлайн

Сегодня сложная сцена. Кажется, у них ничего не получается. Расстроенная Сири вылетает со съемочной площадки. Генри остается со скрещенными на груди руками, уставившись в пол.

— Перерыв 5 минут!

Площадка довольно быстро пустеет. Я остаюсь, чтобы убедиться, что с Генри всё в порядке. Не то чтобы я собиралась спрашивать. Не сейчас, когда он знает, какая я трусиха.

Когда координатор по интимной близости выходит вперед, чтобы поговорить с ним, она зовёт дублера. Кто-то толкает меня вперед, на яркий свет съемочной площадки, и прежде чем я успеваю убить того, кто это сделал, я оказываюсь перед Генри.

— Спасибо, что ты здесь, — Винтер, координатор, одаривает меня доброй улыбкой.

— О, я не…

— Не волнуйся, тебе не нужно ничего делать или говорить. Ты просто помогаешь нам, заменяя Сири, — Винтер смотрит на Генри. — Давайте посмотрим, сможем ли мы разобраться в этой проблеме.

Генри кивает. Я вижу его краем глаза.

— Превосходно. С чего начнем? Ах, да. Вы идете вместе. Сначала вы оба делаете четыре шага.

Генри делает шаг вперед, и я делаю шаг вперед. Никто ничего не говорил о том, чтобы идти, чего, по-видимому, я не могу сделать в данный момент. Я чувствую себя так неловко. Свет такой яркий, и я слышу, как кто-то хихикает в окружающей нас темноте. Это очень похоже на Хейзел, и я знаю, кого мне придется убить позже.

— Вы держитесь за руки, — напоминает Винтер Генри.

Это происходит автоматически — он берет мою руку в свою. Всё ещё большую и сильную. Всё ещё теплую и безопасную. Не глядя на меня, он переплетает свои пальцы с моими.

— Вы идете вместе. Затем она останавливает тебя.

Я ничего не делаю. Моё сердце так сильно колотится в груди, что я больше ничего не слышу. Генри молчит, смотря на наши переплетенные руки.

— Она обнимает тебя.

Прерывисто вздохнув, Генри берет каждую из моих рук в свои и кладет их себе на талию. Дышать становится невозможно. Внутри меня разливается жар. Моё тело жаждало этой близости. Это удушает, и всё же этого недостаточно.

— Ты прижимаешься своим лбом к её лбу. Твои руки ласкают её лицо. Зрительный контакт очень важен в этой сцене.

Закрыв глаза, Генри прижимается своим лбом к моему. Его руки дрожат так, что я замечаю. Но затем его ладони оказываются на моём лице, мягкие и нежные.

— Ты шепчешь ей на ухо и извиняешься за то, что отдалился, за то, что оттолкнул её, и напоминаешь, что любишь её. А потом ты целуешь её.

Губы Генри касаются моей кожи. Моё сердце бешено бьется. Его лицо, прижатое к моему, возбуждает каждое моё нервное окончание. Это невыносимо — как сильно я хочу прижать его к себе, поцеловать в щеку, в эти губы, уткнуться носом в его бороду. Образы того, как он смеется и целует моё тело, проносятся в моём сознании.

— Я больше не хочу этого. Я никогда не испытывал такой боли, — шепчет он достаточно громко, чтобы я услышала. — Это агония.

Моё сердце разбивается вдребезги.

— Любить тебя слишком больно.

Боль в его голосе. Я не могу пройти через это. Потому что я сама это написала.

Остальное происходит как в тумане. Винтер благодарит меня за помощь. Генри уходит. Хейзел о чем-то шутит.

Я не хотела причинить ему боль. Я не думала, что смогу. Только не так. В оцепенении я начинаю идти и оказываюсь там, где мне меньше всего следовало быть, — стучу в дверь его трейлера.

— Войди.

Он сидит на диване, его руки перекинуты через спинку дивана, ноги широко расставлены, голова откинута назад. Он выглядит измученным.

Это то, чего люди никогда не видят. Чего это стоит, насколько опустошенными чувствуют себя актеры. Я знаю, что он на съемочной площадке уже больше двенадцати часов.

— Ты даже не посмотрел, кто это.

— Я узнал твой стук.

— Ох, — если бы это было в любое другое время, уголок моего рта тронула бы улыбка. Учитывая сложившуюся ситуацию, я просто прерывисто выдыхаю.

Его глаза остаются закрытыми.

— Чего ты хочешь, Луна?

Так много всего…

Часть меня хочет забраться к нему на колени, уткнуться лицом в его шею, чтобы он крепко обнял меня, как он делал это много раз до этого. Другая часть возбуждена его близостью, нашим уединением, зрелищем, открывшимся передо мной. Я хочу поцеловать его, затем заползти между его ног, взять его в рот. Хочу, чтобы он тяжело дышал и ругался, чтобы я могла снова ощутить вкус его удовольствия…

Я испуганно моргаю. Возможно, это часть моей проблемы. Я постоянно ищу от него либо утешения, либо секса. Но это не всё, чего я хочу.

Если быть до конца честной с собой, я хочу всего. Всего от него. Но Генри заслуживает целый мир. Гребаную галактику! А не моё крошечное разбитое сердце и помутившийся разум.

— Я надеялась, что мы сможем поговорить.

Он обвинил меня в том, что я не общаюсь, не делюсь своими чувствами. Я обязана ему это, не так ли?

Генри приоткрывает один глаз.

— Теперь ты хочешь поговорить?

— Если у тебя есть время.

Когда это он не находил для меня времени? Он всегда ставил меня на первое место, с самого начала, и, возможно, это стало его падением.

Терпение на исходе, разочарование растет, если судить по выражению его лица, Генри снова закрывает глаз.

— Тебя здесь быть не должно, — вздыхает он.

Из меня вышибло воздух. Он никогда…

С болью в сердце я добираюсь до двери. В последнюю секунду вместо этого запираю её. Потому что он тоже заслуживает утешения. И любви. И защиты. И если он всё ещё этого хочет, если он позволит, я хочу быть той, кто подарит ему это.

Делая глубокий вдох, чтобы собраться с духом, я подхожу к дивану. Или собираюсь это сделать, как только мои ноги снова начнут функционировать.

После множества глубоких вдохов и шагов, я решаюсь протянуть руку и коснуться его руки. Он вздрагивает от внезапного прикосновения. Моё сердце падает, и та малая толика уверенности, за которую я держалась, улетучивается. Он никогда так не делал раньше. Он всегда был рад моим прикосновениям.

— Мне жаль. Я не должна была этого делать, — мой голос звучит глухо между нами. — Генри, я…Я не очень хорошо разбираюсь в словах, — начинаю я.

— Говорит писатель.

— Писать слова — да. Произносить слова вслух — нет.

После очередного долгого молчания Генри встает.

— Луна, ты не должна быть здесь, — повторяет он покорным тоном. — Нет, если это ничего не значит.

Не глядя на меня, он исчезает в спальне. Я смотрю на то место, где он стоял несколько мгновений назад. Мои внутренности сжимаются, я чувствую пустоту и оцепенение.

— Нет, если это ничего не значит.

Что, если это значит многое, но не могу сказать ему, не могу признать это? Слёзы опустошения наполняют мои глаза, потому что он прав. Я не должна быть здесь. Я не могу дать ему то, чего он хочет.