Чтение онлайн

Никита ничего на это не ответил, так как сейчас он меньше всего думал о своих дилетантских попытках выяснить причину такого способа решения проблем некоторых людей. Почему большинство борется за жизнь, а есть и те, кто охотно с ней прощаются? Этот вопрос очень волновал молодого человека, и он хотел найти на него не просто ответ, а то, что называют объяснением. Ведь у каждого разные мотивы для подобного шага, но что их объединяет, кроме отчаяния?

Все свое свободное время Никита уделял интересующей его теме, это был его маленький ребеночек, за которым нужно не только ухаживать, но и любить, холить и лелеять. Не совсем правильное увлечение для молодого привлекательного юноши, но он не мог ничего с собой поделать. Тема лишения себя жизни его так затянула, что, казалось, пока он не закончит с ней, она не отпустит своего любимца.

Правда сейчас тема была куда важнее и интереснее. Как мальчик ждет конфету, так и Никита предвкушал начало разговора. Болезненный интерес завладел юношей.

Сидя за компьютером, он приготовил телефон с включенным диктофоном. Зачем-то положил рядом еще блокнот и ручку.

– Так вот, – тем временем начала Элиза, – начало этой истории – я бы ее назвала немыслимой, если бы речь шла не обо мне – уходит далеко в прошлое. В-общем, шел тысяча семьсот девяностый год…

– Какой? – грубо перебил Никита, потрясенный названной датой.

– Тысяча семьсот девяностый, – спокойно повторила девушка. И уже отстраненно пояснила: – Вампиры же живут вечно…

«Я вкратце опишу тот период моей жизни, что предшествовал знакомству с вампиром Лестером.

В тысяча семьсот девяностом году мне исполнилось восемнадцать лет. Я была молода и красива. С тех пор, как понимаешь, внешне я никак не изменилась. Моим домом был замок Лешуаль, который находился недалеко от Орлеана. Я жила вместе со старшим братом Оноре, он же был моим опекуном. Наши родители умерли задолго до этого от какой-то неизвестной в то время болезни. Я их и не помню совсем…

Моя жизнь была спокойной и – сейчас я это понимаю – счастливой. Мой брат и я друг в друге души не чаяли. Мы с Оноре вели уединенный образ жизни и нас это полностью устраивало. У нас был свой мир, и мы были в нем полновластными хозяевами. Моя свобода была почти ничем не ограниченна, и я делала только то, что я сама хотела. Мне повезло родиться в семье дворянина и бытовые мелочи меня не обременяли – на то были слуги.

Ездить в Париж на светские балы мне не было необходимости, так как я была уже помолвлена, а уезжать из моего маленького мирка ради общения с пустоголовыми моими ровесницами и инфантильными мужчинами я не желала. Через год должна была состояться моя свадьба с молодым американцем французского происхождения Этьеном Мак-Клелландом. Этот брак был оговорен нашими родителями задолго до нашего с ним рождения. Я не видела в этом ничего противоестественного или хоть как-то ущемляющего мою свободу. Со свойственной юности беззаботности я относилась к этому легко. Год мне казался вечностью и был также далек, как и Америка. Я жила настоящим. Я была счастлива.

Но вскоре это закончилось, хоть ничего этому и не предшествовало. Просто мой брат свел знакомство с одним молодым человеком – Эстошем де Фуа.

Последний счел нужным о себе сообщить лишь то, что он француз, приехал из Парижа ознакомиться поближе с сельской местностью – в частности, с нашей провинцией. То, что он из знатной семьи, обладает светскими манерами и рекомендован влиятельными парижскими лицами, открывало перед ним любые двери. В том числе и наши.

Через довольно непродолжительное время Оноре и граф стали неразлучными друзьями. Настолько близкими, что Оноре предложил быть графу гостем в нашем доме, на что последний любезно согласился. С моим братом Эстош проводил все свое время – с наступлением темноты. В светлое время суток я де Фуа никогда не видела, но странного и необычного в этом не находила. Мало ли какие причуды могут быть у человека…

Но это была не единственная его странность. В комнату графа никто не имел права входить без особого разрешения. Он не использовал для своих нужд слуг, что было не просто странно, а возмутительно – ведь в то время дворяне сами не одевались. Мы с Оноре эти причуды Эстоша приписывали его воспитанию, так как он был всегда безукоризненно одет и тщательно причесан. Также граф зачастую трапезничал отдельно у себя в комнате, забирая поднос с едой около двери в нее, не пропуская слуг даже на шаг туда.

В остальном же это был милый и обходительный молодой человек высокого роста, белокурый и белокожий. Двигался он грациозно, как кошка. И хотя его бледный – даже очень – цвет лица более подошел бы каком-нибудь инфантильному парижскому хлыщу, это был настоящий мужчина. Граф был одного возраста с Оноре, но его серые глаза говорили об опытности, не характерной для юности. И было в нем что-то притягательное, неуловимо чудесное, что его отличало от всех остальных известных мне мужчин.

У графа была еще одна особенность: он обожал ночные верховые прогулки. Эстош брал лошадь поноровистее и ускакивал вдаль от замка. К сожалению, его отъезды попадали на разное время и мне никак не удавалось составить ему компанию, чего очень сильно хотелось сделать. Но видимо граф во время верховой езды предпочитал одиночество, так как никогда не предупреждал о ней, а просто уходил в конюшню за лошадью, тем самым давая понять, что спутники ему не нужны.

Но я была им очарована. Меня не смущали его причуды, всему можно было бы при желании найти объяснение. Я была им заинтригована, он меня взволновал. Естественно, я в него влюбилась…

Как-то вечером спустившись вниз, в гостиной я застала Оноре и Эстоша за разговором. Они пили вино и что-то бурно обсуждали. Мне стало интересно, и я осталась их послушать.

– То, что ты сейчас говоришь, является полнейшей чушью, – с едва заметным раздражением говорил Эстош. – Я не понимаю по какой причине ты так рьяно ты защищаешь церковь? Что она тебе дала?

– Веру, – невозмутимо ответил мой брат, – и этого вполне достаточно.

– Веру, – усмехнувшись, повторил граф, и зло продолжил: – Да не веру она тебе дала! Она дарит всем только заблуждение, причем ни на чем ни основанное, и заставляет в него безоглядно верить. И слепо доверять, что, впрочем, одно и то же. Ваша церковь манипулирует человеческими душами, как ей угодно, а вы ей это почему-то позволяете. И это по меньшей мере глупо с вашей стороны. И потом: в кого веру?

– В Бога, – просто ответил Оноре, и пояснил: – В того, кто помогает бороться с темными силами. В того, в ком человек постоянно нуждается с самого сотворения мира, к кому всегда обращается за помощью. Это я не понимаю, Эстош, твоего отношения к религии. Всегда надо на что-то надеяться, во что-то верить.

Граф на это ничего не ответил, всем своим видом показывая, что в Бога он будет верить в последнюю очередь, если это вообще будет возможно. Причем выражение его лица было очень занимательным – оно отражало страшное разочарование и глубокую убежденность. Это было и странно, и страшно.

Оноре внимательно посмотрел на своего собеседника, и грустно проговорил:

– Эстош, я не хочу с тобой спорить и в чем-либо тебя убеждать. Вера – это глубоко личное чувство и навязывать его нельзя. Если ты даже в глубине души не веришь в Бога, то мне тебя искренне жаль. Очень часто случается, что вера – это единственное, что остается у человека.