Чтение онлайн

Однако изложению коинсидентального метода, основывающегося на знании о совпадении как субстанции и намечающего следствия и значения этого знания, должно предшествовать, хотя бы и в самой краткой и сжатой форме, изложение самого этого знания. Поэтому мы предпосылаем разделу о методе раздел о субстанции, последовательно представляющий основные шаги спекулятивной интервенции: утверждения субстанциальности совпадения как чистого удерживания-вместе-разделенного.

Конечным итогом излагаемого в этом трактате спекулятивного подхода является очерчивание контуров своего рода зум-онтологии: всякая данная нам ситуация характеризуется той или иной степенью разрешенности (ясности); в ней также всегда наличествуют эрогенные зоны и сингулярные точки, где может быть осуществлена операция увеличения степени разрешения, ведущая к трансформации ситуации и определяющая заново границы нашей способности знать и способности действовать. Коинсидентальный метод, по сути дела, не что иное, как стратегия и тактика поиска подобных точек и осуществления подобного перехода.

Форма же изложения будет соответствовать содержанию: принцип зума /zoom/ является определяющим также и для него. Каждый из тезисов, содержащихся в кратком трактате о субстанции, предполагает возможность расширения и увеличения степени ясности; здесь подобного рода расширения будут сведены к минимуму, необходимому для обоснования коинсидентального метода; однако процесс прояснения знания о субстанциальном только начинается - и будет продолжен впоследствии.

О субстанции

A

1. Основной целью материалистической диалектики совпадения является утверждение субстанциальности чистого удерживания-вместе-разделенного как такового. В условиях господства Имманентного Невозможного подобное утверждение, обеспечивающее доступ к знанию о коинсидентальном, может быть только результатом спекулятивной интервенции, осуществляющей экспроприацию реальности у ее экспроприаторов.

Диалектика, согласно ленинскому определению, это знание о противоречиях в самой сущности предметов; то есть знание о том, что представляющаяся монолитной и само собой разумеющейся сущность является результатом столкновения и конфликта (в этом отношении кантовский прорыв в «Критике» продолжает оставаться во многих отношениях решающим: радикальность кантовской мысли заключается прежде всего в указании на тот факт, что наш повседневный, кажущийся сам собой разумеющимся опыт, нуждается для обеспечения своей стабильности в постоянном приложении усилия, так как является результатом совмещения полностью автономных рядов синтезов чувственности и синтезов рассудка). Поэтому главным вопросом для диалектики является вопрос о том, каким образом может быть обеспечено знание о подобного рода конфликтах в чистой и непосредственной форме - то есть знание, не представляющее конфликт с точки зрения его завершения, или, иными словами, не редуцирующее его к той или иной сущности или предметности; не мыслящее его в рамках той или иной региональной онтологии, той или иной ситуации, того или иного «мира» - и все же являющееся знанием в полном смысле этого слова. Именно этим определяется разница между материалистической и идеалистической диалектикой: идеалистическая диалектика обеспечивает знание о конфликте - но лишь косвенно, и делает видимым обосновывающее лишь через призму обосновываемого, не давая даже возможности различить одно и другое. Материалистическая же диалектика - это знание о конфликте в себе и для себя. С этой точки зрения, как станет ясно впоследствии, материалистическая диалектика до сих пор оставалась лишь неосуществленным требованием: поскольку даже в самых радикальных попытках реализации этого требования конфликт между удерживанием-вместе-разделенного и Имманентным Невозможным редуцировался к конфликту между различными видами Имманентного Невозможного. Это относится также и к приведенному выше ленинскому определению: определение конфликта как «противоречия» уже является его редукцией к человеческой способности, а именно, способности мыслить, - так как противоречие всегда предполагает противоположность концептов и содержаний, в то время как материалистическое знание о конфликте может быть только а- или субсемантическим). Только знание о чистом удерживании­-вместе-разделенного как таковом, или о совпадении, может сделать диалектику материалистической.

Субстанция:в советском анекдоте о депутате, возвращающемся со съезда и отвечающем на вопрос о том, кто поддерживает Горбачева: «Да никто не поддерживает, сам стоит», - ясно сформулировано основное свойство субстанциального. Собственно, начиная с Аристотеля это и есть единственное значимое определение субстанции: субстанция - это самостоятельное, то есть то, что стоит само, не нуждаясь в какой бы то ни было поддержке («не сказывается ни о чем, а прочее сказывается о нем», «существует само в себе и представляется через само себя»). Материалистическая диалектика добавляет к этому лишь один - но существенный - момент: способность к самостоятельности может явиться (и в данном нам мире всегда является) объектом отчуждения и экспроприации. Не все, претендующее на самостоятельность, действительно самостоятельно; или же, точнее: в ситуации, с которой мы имеем дело - ситуации космического капитализма - то, что якобы стоит само, на самом деле стоит за счет тех, кто работает на него, - стоит за счет изымаемых ресурсов, причем сам факт этого изъятия тщательным образом скрывается. Задача философии поэтому заключается в том, чтобы изменить мир - вернуть субстанции ее субстанциальность, то есть отчужденную у нее способность к самостоятельности. Именно исходя из этого и следует понимать главную задачу спекулятивной интервенции, лежащей в основе материалистической диалектики совпадений: возвращение совпадению его отчужденной субстанциальности.

Совпадение:в повседневном опыте мы говорим о совпадении, сталкиваясь с континуумом событий, которые, с одной стороны, не могут быть редуцированны к тому или иному предустановленному единству (например, рассмотрены как различные случаи действия одного и того же закона или как различные проявления одного и того же витального единства, намерения, воли и т.д.) - но, с другой стороны, не являются также и полностью лишенными связи и очевидным образом удерживаются вместе. Обычно мы реагируем на столкновение с такого рода континуумом, пытаясь представить один из его полюсов как не-реальный и являющийся результатом нашего неадекватного знания о реальности, причем эта недостаточность может иметь как вычитающий, так и прибавляющий характер: связь на самом деле существует, но нам неизвестен ее исток; или же связи на самом деле не существует, и мы только привносим ее в реальность («нам только кажется»). Собственно, о совпадении в непосредственном смысле слова можно говорить тогда, когда ни одна из этих редукций не может быть завершена, и мы оказываемся в состоянии своего рода балансирования между ними[11].

Это состояние балансирования не характеризует совпадение как таковое: в подобной ситуации оно не функционирует как субстанциальное и существующее само по себе, а мыслится лишь исходя из того, чем оно не является - необходимости и случайности, единства и множественности, которые представляются первичными и независимыми. В этом повседневном модусе данности совпадение функционирует как «ни-ни», как своего рода центр упругости, объект=Х, делающий невозможным остановку и заставляющий движение между полюсами продолжаться, но, однако, остающийся непроницаемым изнутри (следует отметить, что многие ключевые концепты актуальной мысли, такие как «гипер-хаос» Мейясу или «пластичность» Катрин Малабу основываются на базисной модели подобного предельно быстрого чередования необходимого и случайного, единого и множественного; эти концепты обеспечивают доступ к субстанции - но лишь косвенно и опосредованно).

Целью материалистической диалектики совпадения является размыкание этой непроницаемости: утверждение субстанциальности совпадения, делающее возможным непосредственное знание о нем (и останавливающее маниакально-­депрессивное движение вокруг него, что позволяет употребить лежащую в основе этого движения энергию в иных целях). Совпадение в повседневном модусе своей данности - это центр интенсивного сопротивления, слабое звено в системе гнета Имманентного Невозможного, участок реальности, в котором самоблокирование удерживания-вместе-разделенного оказывается прерванным. Однако без теоретической и политической поддержки этот партизанский отряд обречен на поражение: материалистическая диалектика совпадения обеспечивает оружием восстание субстанции.

2. Субстанция - это совпадение: здесь высказана истина, являющаяся самой сердцевиной метафизики. Тем не менее, сущностью метафизики является ее отчужденность от своей собственной истины. Начиная с аристотелевской теории субстанции как материализованной формы, удерживание-вместе-разделенного является главным объектом метафизического знания; однако это знание никогда не касается своего объекта в прямой и непосредственной форме. Вопрос об удерживании-вместе-разделенного ставится лишь с точки зрения удерживаемого и рассматривается только как вопрос о природе и способе того или иного конкретного типа удерживания: как вопрос об удерживании вместе материи и формы, творца и сотворенного, души и тела, мысли и протяженности, теории и практики. Субстанция оказывается неразличимо смешанной с ее модусами и, хотя и делается объектом знания, но становится им лишь в подобном смешивании. Именно такого рода амальгамирование, проецирующее модус на субстанцию и делающее невозможным их различение, является сущностью метафизического. Именно в этом отношении метафизика представляет собой господствующую идеологию ситуации блокирования и самораспада совпадения: она не является ложной сама по себе; она - истина ситуации, которая по сути своей является ложной; ситуации, в которой реальность отделена от самой себя и в которой вследствие этого платой за доступ к ней всегда является та или иная доза лжи и нереальности (отказ от этой платы возможен - но только вместе с отказом от входа: вся сложность метафизической ситуации заключается в том, что метафизика имеет дело с субстанцией, но лишь с субстанцией под маской, однако маска эта настолько неотделима от лица, что всякая попытка избавиться от нее неизбежно ведет также и к уничтожению субстанции как таковой).

3. Кантовская критическая философия знаменует собой решающую стадию в истории этой постоянно совершающейся подмены вопроса об удерживании­вместе-разделенного вопросом о том или ином конкретном типе удерживания. Здесь занавес становится наиболее тонким - но именно ввиду этого и наименее трудно отличимым от того, что за ним скрывается, и оттого в наибольшей степени неотделимым от него. Подмена принимает здесь форму редукции вопроса о синтетическом к вопросу о трасцендентальном; и именно эта редукция и осуществляемое ей замыкание продолжает определять поле современной мысли - даже и в наиболее радикальных попытках преодоления кантианства.

С одной стороны, вопрос о синтетическом представляет собой наиболее радикальную попытку сделать объектом знания чистое удерживание-вместе­-разделенного как таковое, не сводя его к вопросу о том или ином типе удерживания. «Понятие, которое Кант выставил в своем учении об априорных синтетических суждениях, - понятие о различенном, которое также нераздельно, о тождественном, которое в самом себе есть нераздельное различие, принадлежит великому и бессмертному в его философии»[12]. Сутью проблемы синтетического (на которую Кант указывает как на главный вопрос критической философии, да и на главный - и до сих пор упускавшийся - вопрос философии как таковой) является прояснение того, каким образом субъект и предикат, не будучи фундированными ни в единстве опыта (как в апостериорных синтетических суждениях), ни в единстве понятия (как в априорных аналитических), и вообще принципиально не будучи сводимыми к какому бы то ни было предшествующему единству, то есть оставаясь принципиально разделенными, тем не менее оказываются связанными именно в этой своей бессвязности и без нанесения ей ущерба - удержанными вместе именно как разделенные. Радикальность кантовского предприятия не в последнюю очередь состоит именно в настаивании на реальности такого рода связи, лежащей в основании математического и физического познания, да и всего опыта в целом, и отказа свести ее к той или иной иллюзорной «кажимости» (как это делает, в конечном итоге, Юм).