Чтение онлайн

Однако, с другой стороны, этот вопрос, едва будучи поставлен, подвергается двойной редукции или двойному сужению, и если первое из них является объектом атак практически всей пост-кантовской философии начиная с Гегеля, то второе в тени этих атак продолжает оставаться непоколебленным и незатронутым (в целом, это верно относительно замыкания всякой ситуации: оно всегда осуществляется путем двойного приравнивания А=В=С; и в то время как отождествление В и С становится объектом многочисленных ревизионистских и скептических атак, единство А и В продолжает оставаться незатронутым, само собой разумеющимся и не подвергаемым сомнению; более того, бурная деятельность по постановке под сомнение идентичности С и В и нахождение разного рода D Е F и G, которым - а вовсе не С - идентично В, является буфером и дымовой завесой, выгодной силам, господствующим в этой ситуации и активно ими поддерживаемой). С одной стороны, вопрос о синтетическом ставится Кантом как вопрос о суждениях - то есть размещается в поле эпистемологии и логики. Однако эта территориализация (которая, как уже было сказано, является излюбленной мишенью критиков «Критики», пытающихся освободить ее от ее собственной внутренней запутанности и от той преграды, которую она ставит на пути собственного движения, начиная с Гегеля и немецких идеалистов) является лишь вторичной и завершающей по отношению к решающей: отождествлению вопроса о синтетическом и вопроса о трансцендентном или априороном - то есть вопроса о данности неданного.

Синтетические суждения априори возможны, так как в опыте присутствует нечто, не имеющее своего истока в опыте, но тем не менее детерминирующее его; это промежуточное, надстраивающееся-над, постоянно упускается метафизикой, которая, подобно «легкокрылому голубю», постоянно проскакивает сферу не слишком близкого, но и не слишком далекого. Основной задачей критической философии становится выявление особых условий существования этой промежуточной области данного и одновременно неданного, данного именно в своей неданности: и именно к вопросу об условиях данности неданного как такового оказывается редуцирован вопрос о синтетическом как таковом.

Голубь поглощает все: вопрос об удерживании-вместе-разделенного снова оказывается отождествленным с вопросом о специфическом модусе удерживания - а именно, удерживания наличествующего и отсутствующего. Именно это отождествление является подлинным первозокмыкающим всей пост-кантовской философии: два вопроса оказываются полностью идентифицированны и отсутствуют какие бы то ни было концептуальные резервы для их различения. Вместо того, чтобы заниматься вопросом о том, как возможно синтетическое, философия занимается созданием машин равновесия, призванных обеспечить условия для того, чтобы неданное было дано - но дано именно как неданное, - однако чтобы при этом эта неданность не была также и трансцендентной «внемирностью» (поскольку тогда неданное будет дано не как неданное, но как данное в некотором «где-то там еще»), чтобы дан был именно сам факт неданности и ускользания. С поражающей воображение маниакальностью вся пост-кантовская философия повторяет одно и то же движение: заявить вопрос о синтетическом, об удерживании-вместе­разделенного как свой главный вопрос - и тут же, тем же самым жестом, не давая себе об этом никакого отчета, подменить этот вопрос о данности неданного.

Стоит лишь только обратить внимание на то, что вопрос об удерживании-вместе­-разделенного и вопрос о трансцендентальном являются двумя совершенно разными вопросами - и маниакальная навязчивость повторения отождествляющего жеста становится в самом деле удивительной. История этого смыкания еще должна быть написана; здесь же мы удовлетворимся тем, что коротко укажем на его крайние точки.

Гегелевская попытка продолжить кантовскую революцию, освободив ее от незавершенности и от тех преград, которые она сама же воздвигает на своем пути, является одной из первых и парадигматической как в том, чего она достигает, так и - и прежде всего - в том, что ей не удается осуществить. Несмотря на всю свою решимость высвободить «великое и бессмертное» в кантовской философии - то есть «понятие о различенном, которое также и нераздельно» - Гегель освобождает проблему синтетического лишь от вторичной сужающей территориализации - от размещения в области эпистемологического и вообще «только субъективного», от «абстрактно-отрицательной» стороны диалектического, приписывающей удерживание-вместе лишь нашему сознанию и делающей отсюда вывод о нашей неспособности познания абсолютного. Удерживание-вместе является свойством не сознания, но абсолюта как такового: однако в этом освобождении отождествление вопроса об удерживании-вместе-разделенного и вопроса о данности неданного остается не подвергаемым сомнению и даже не замечаемым. Противоречие не просто необходимая деятельность разума, но «внутрення отирцательность» вещей в себе, их «движущая саму себя душа, вообще принцип всякой природной и духовной жизненности»[13]: «различенное нераздельное» получает абсолютную значимость - но лишь будучи отождествленным с «негативным». Удерживание­-вместе-разделенного продолжает автоматически мыслиться как удерживание­-вместе данного и неданного, наличествующего и отсутствующего - бытия и ничто, начала и конца. Вся машина гегелевской диалектики не имеет никакой иной цели, кроме создания спекулятивного механизма равновесия, в котором «отрицательное» будет превращено в положительное, то есть будет удержано - но удержано именно в своей неданности и неудерживаемости.

И точно то же совмещение торжественного заявления проблемы удерживания-вместе-разделенного как главной и мгновенной, как будто само собой разумеющейся, ее подмены проблемой данности неданного - составляет самую суть спекулятивного реализма, последней радикальной попытки «преодоления кантианства». Согласно Грэму Харману, «близость при сохранении дистанции», способность объектов, несмотря на сохранение их полной отделенности, соприкасатья друг с другом и воздействовать друг на друга является «центральным парадоксом... всей философии в целом», а главный вопрос всей метафизики, разрешение которого является целью объектно-ориентированной философии - это вопрос о «пересечении траншей», о «пересечении промежутка». Однако вместо отчета о том, каким образом возможно удерживание вместе объектов, остающихся разделенными, объектно-ориентированная философия предоставляет лишь множество описаний того, каким образом объект в своей сердцевине всегда оказывается одновременно данным именно как неданный, как дважды ускользающий. И точно так же в философии Квентина Мейясу проблема гипер-хаоса, удерживания вместе наличия и отсутствия необходимости, вечного «быть может» броска костей и числа 707 подменяет собой проблему символа как «удерживания вместе двух частей»[14]. Данность неданного оказывается единственным ответом на вопрос о том, что удерживает вместе слова стиха и звезды Малой Медведицы - и нам вновь предлагают не обращать внимания на то, что один вопрос подменяется другим, а обещанного ответа мы так и не получили (впрочем, все дело, конечно, в том, что предполагается, что иного и лучшего ответа и быть не может, - а потому мы должны довольствоваться тем, что есть).

Подобно капитализму, критическая философия одним и тем же жестом освобождает и закрепощает, и, подобно попыткам преодолеть незавершенность буржуазной революции, попытки преодолеть самоблокирование кантовской философии лишь воспроизводят этот изнначальный жест самооскопления и самопорабощения (конечно же, это сходство не является внешним: критическая философия является господствующей идеологией капитализма и выявляет суть лежащей в его основе экономики мнимого и частичного высвбождения коинсидентального и его подчинения Имманентному Невозможному, осуществляющему свое господство в доминирующей форме императива данности неданного). Вопрос о том, отчего революция останавливается на полпути, является главным вопросом для науки о революции; и потому различение проблемы синтетического и проблемы трансцендентного является первоочередной проблемой для такой науки. Однако для подобного различения необходимо прежде всего указать на то, что вопрос о синтетическом, об удерживании-вместе-разделенного, может быть автономен - то есть что он имеет свой собственный ответ, отличный от ответа на вопрос о данности неданного, и что этот ответ учреждает развернутое и автономное поле знание. Именно это и является основной задачей спекулятивной интервенции материалистической диалектики совпадения.

B

Первое агрегатое состояние субстацнии: субстанция в себе.

Атрибуты для субстанции.

1. Как возможно удерживание-вместе-разделенного как такового? Ответ на этот вопрос является центром восстания субстанциального, поскольку именно он позволяет осуществить отделение субстанции от ее атрибутов. Знание о субстанции - это не репрезентация предсуществующего: сам факт реализации этого знания впервые делает субстанцию по-настоящему реальной (что, конечно же, совсем не означает, что она в каком бы то ни было смысле этим знанием создается). Субстанция как совпадение не дана, но и не продуцируется - она раз-мешивается, отслаивается и проясняется. Материаличестическая теория субстанции - это понимание субстанции как резолюта: субстанция реальна только как разрешение. Реальность субстанции - это реальность всегда возрастающей ясности, позволяющей указать на то, что на месте единого находятся два, отделить металл от примесей или тело от скрывающих его одежд (впрочем, здесь следует помнить, что подлинная обнаженность может быть достигнута только в процессе совокупления). Собственно, субстанция и есть не что иное, как эта возрастающая и разрешающая себя ясность - и мы причастны к субстанциальному в той мере, в какой причастны к акту проясняющего разрешения.

Дополнение. В этом отношении субстанция подобна пролетариату в ленинской теории революции: как революционный класс пролетариат не существует до проясняющего вмешательства партии, избавляющего его от чуждой ему буржуазной идеологии. В своем стихийном состоянии пролетариат неотделим от этих отягчающих его одеяний, он намертво сращен с ними - и, поскольку быть революционным классом - это суть пролетариата, с полным основанием можно утверждать, что до проясняющего вмешательства партии, указывающего на то, что на месте единого находится два, пролетариата вообще не существует. С другой же стороны, это вмешательство было бы невозможно, если бы оно не опиралось на несуществующую революционность пролетариата - в противном случае оно было бы чистым волюнтаризмом, зависящим исключительно от воли интеллектуалов и активистов; а такая попытка форсированными методами навязать реальности то, что в ней отсутствует, и предписать ей, какой ей следует быть, обречена на провал. Прояснение статуса подобного рода несуществующего существования является основной проблемой «науки о революциии» (Альтюссер, опираясь на позицию Ленина в «Материализме и эмпириокритицизме», проясняет ее центральность для вопроса о статусе научного знания в целом). Диалектика взаимоотношений события и истины Бадью является последней по времени - и наиболее последовательной­ попыткой создания онтологии, которая позволит прояснить этот статус (а неясность его, чем дальше, тем больше, становится проблемой не только революционной теории, но и революционной практики). Однако маниакально-депрессивное чередование наличия и отсутствия (нерешаемости события и необходимости утверждения его последствий в процессе истины) лишь воспроизводит эту проблему. Континентом, по которому движется наука о революции, Америкой, которую она открывает, не имея еще достаточных концептуальных ресурсов для того, чтобы не называть ее Индией отсутствющего присутствия, является зум-онтология, основывающаяся на утверждении субстанциальности совпадения. И только такая онтология может предоставить процессу разрешающего раскола, снятия одежд и проясняющего обнажения твердую почву под ногами.

2. Удерживание-вместе-разделенного - это удерживание вместе и в то же время - удерживание разделенного. Разделенное должно сохранить свою отдельность - и в то же время быть удерживаемым вместе: удерживание-вместе-разделенного предполагает, таким образом, совмещение максимума раздельности и максимума совмещенности. Мы можем ясно и отчетливо указать на два способа подобного совмещения: а) максимальная степень разделенности, возможная в ситуации связанности (минимальная связность) и б) максимальная степень соединенности, возможная в ситуации разделенности (минимальная разъединенность).

З. В обоих случаях мы имеем дело с определенным максимумом и определенным минимумом; поэтому конкретной формой их разворачивания являются динамические комплексы вхождения/выхождения и смыкания/размыкания. Минимум связанности и минимум бессвязанности - это точки предела, регулирующие функционирвоание этих образов-движений и существующие лишь в подобном функционировании: точки минимальной внутреннести и минимальной внешнести, или минимального проникновения и максимального прилегания. Эти точки даны лишь в их постоянном прохождении, причем, пространство этого прохождения вторично по отношению к тому жесту или движению, которое в нем осуществляется: «внутри» и «снаружи» существуют лишь по отношению к жестам вхождения и выхождения или смыкания и размыкания, как буферные зоны их торможения или как инерционный осадок, образующийся в точках поворота; а минимальное проникновение и максимальное прилегание являются пластической сущностью, находящейся в центре этих жестов и детерминирущей их как разделенные и несовместимые.

4. Субстанция как совпадение является, таким образом, совпадением совпадений. Удерживание-вместе - это, прежде всего, удерживание вместе двух способов удерживания вместе, двух динамических комплексов минимального проникновения и максимального прилегания. Минимальное проникновение и максимальное прилегание - это атрибуты, или первичные качества, субстанции: и сама субстанция это не что иное, как удерживание вместе и соединение этих двух несоединимых друг с другом атрибутов. Эти первичные качества служат основой всякой определенности, всякого смысла, предельными точками инвестиции всякого желания: минимальное проникновение и максимальное прилегание - это материал, из которого построены миры.