Чтение онлайн

Показалось или нет, что в них кто-то копошится. Илья побыстрее перевел взгляд дальше. Смотрел пока руки ни устали. Мелко-мелко задрожавшие мышцы, потянули за собой боль в спине. Ах, он ее вспомнил и благоразумно улегся на солому.

Всплывало потихоньку. От проявления, так сказать: мраморная плита, Мураш, Горимысл… бег от преследователей, невозможная, перепуганная человеческим страхом собачонка… платформа, на которую веером летят белые брызги, из разрубленного щупальца и красные брызги из оторванной человеческой руки… УДАР!

Эйфория кончилась. Илья зашевелился, - чего валяться-то?
– сначала перекатился на бок, потом встал на четвереньки, следом - на колени. О, так уже виднее.

Помещение, в котором он находился, было похоже на не доброй памяти лекарню Алмазной слободы, только больше и светлее.

Да ничего подобного! Не было тут света. Темень. Но он все равно видел. Ах, да!
– мертвый колодец, куда их с Сергеем спровадил многоуважаемый Гаслан Алмазов.

Недостающее звено встало на свое место в череде воспоминаний. А в голове, вопреки здравому смыслу, закружилась старая-престарая, шкодная песенка:

Если взять сто грамм аэрозоля,

Что от тараканов и клопов

И добавить жидкость для мозолей,

Капнуть капли три "Шанель" духов.

Влить туда резинового клея

И добавить жидкость для ногтей.

С этого и грузчики балдеют,

А я лишь только вижу в темноте!

Вот так вот. Вижу! И монстрица не отъела этого моего видения. Хорошо бы еще чего полезного рассмотреть. Сергея или Руслана, например.

Грандиозное зрелище, когда человеческие руки воздвигли невидимую стену между ними и монстрицей, вышибло из головы дурную песенку, завертевшуюся уже как истеричная пластинка.

А над головой вздымалась готика. Шестигранные колонны улетали к куполу.

Стрельчатые окна темнели черными провалами ночного неба.

Из-за вечной дымки не видно звезд.

Никогда не видно звезд.

От чего-то именно этот факт навалился на Илью глухой тоской. Только дымка на небе, да пыль на земле - все, что ему осталось. Захотелось, скрутится в тугой ком, зажать собственный крик, да так и умереть, пока еще память о звездах не выветрилась, не стерлось видение чистого неба.

Он уткнул лбом в колени и зажмурился до боли в веках, до синих кругов перед глазами. В ушах толчками нарастал шум крови. Набат грозил разнести голову. Илья до боли сдавил ее руками. И тут сообразил: звуки извне не прорывались. Чтобы удостовериться, он поднял голову. Люди на топчанах ворочались. Ближайшая голова раскрыла рот, наверное кричала. Но он-то ничего не слышал! И тогда, от накатившего страха он сам заорал. Истошно, истерично, пронзительно.

К нему подбежали двое. Один держал в руке стеклянный фонарь со свечей внутри.

Другой - кувшин.

–  Чего орешь?
– спросил тот, что держал фонарь. Его товарищ молча поднес к губам страждущего сосуд:

–  Попей. Легче станет.

Не сразу дошло, что он их слышит.

–  Простите, - едва выговорил запекшимися губами.
– Думал, оглох. Простите.

Очнулся - ни звука. Сейчас уже все нормально.

–  Бывает, - отозвался водонос.
– Речь еще отнимается, или зрение. Не надолго.

–  Ты как?
– осторожно спросил фонарщик, - Встать можешь?

–  Попробую.

Илья напрягся. Нельзя сказать, чтобы боли не было вообще. Но то, что сейчас скребло и тянуло спину не шло ни в какое сравнение с предыдущими муками. Тогда его рвало на части, сейчас мягко-шершаво растягивало. Он вывернул руку и коснулся спины между лопатками. Под рубашкой бугрился широченный рубец.

Ну и ладно. С этим он как-нибудь сживется. Главное почти не болит. И встал.

Фонарщик отодвинулся. Водонос - наоборот подошел, поддержал.

–  Айда к нам в угол. Посидишь маленько.

Идти было трудно, но с помощью водоноса, короткую, в два десятка шагов, дистанцию, по заполненному искалеченными людьми помещению, он все же одолел.

"Ординаторская" - место, где расположились на отдых братья милосердия, сильно отличалась от таковой в алмазовской лекарне. Там хлипкая занавеска отгораживала угол. Здесь имелось отдельное помещение с дверью. Ее едва притворили: мало ли кто еще заблажит.

Илье указали на топчанчик. Вольготно не разляжешься - узковат, коротковат.

–  Устраивайся, вот, - махнул рукой водонос.
– Посиди, поешь с нами, да иди себе на место. До рассвета перебудешь, а там уж и не знаю, куда тебя определят.

–  А тут и знать нечего, - перебил его товарищ.
– В темницу. Куда еще?

–  Строго у вас, - подкинул Илья для затравки разговора.

–  Ты только не болтни, что у нас обретался. Нам и так искупать еще и искупать.

–  Провинились?

–  Нарушили, - уныло подтвердил водонос.

–  Тебя как звать-то?
– спросил второй санитар, устанавливая лампу на край стола,

–  Меня вот Родригой кличут, а его…

–  Диего, по-здешнему, - представился парень.

–  Не похожи вы на испанцев. Физиономии у обоих абсолютно рязанские.

–  Обижаешь. Я из Подмосковья из самого ближнего. Бутово. Может, слыхал?
– обиделся на рязанца Родриго.

–  Сколько ты здесь?
– спросил Илья.

–  А что?
– насторожился собеседник.

–  Бутово - уже район Москвы.

–  Ох-хо-хо. Как время идет! А ты, стало быть, недавно проявился?

–  Ромка! С ума сбрендил, такое говорить?

Родриго-Ромка с опаской покосился на Илью, но пояснил:

–  У нас положено говорить: воскресенец. Дома выходит помре, а тут воскрес - Чудо Господне.

–  Ты из какого года?
– спросил у него Донкович.

–  Из шестьдесят восьмого. На последнюю электричку торопился. Решил сократить дорожку и двинул по путям. Тут - маневровый. Смотрю, наезжает. Я от него. Вдруг вижу - он совсем маленький и как бы внизу. Потом меньше, меньше… потемнело все.

Потом тут очутился.

–  Сразу в Игнатовку попал?

–  Ага, - и глухо замолчал.

Понятно. Человек долго живет совершенно другой, отличной от прежней, жизнью, потом приходит любопытный новопроявленец и начинает пытать: что, кто, как, где.