Чтение онлайн

Василика смотрела, как ладно выходили у сестёр зелёные листочки, и неохотно завидовала. Наверняка мачеха похвалит их за хороший труд, а её снова начнёт бранить и повторять одни и те же слова.

Поначалу, когда отец только женился, Калина была доброй и относилась к падчерице с теплотой, стараясь не обделять её лаской. И леденцы дарила, и ткани хорошие выбирала, и следила, чтобы все девки сытно ели и оставались румяными – словом, заботилась. Когда у Василики пряжа вываливалась с рук вместе с шитьём, а на смотрины она приходила в жутких одеяниях, Калина заподозрила неладное и забила тревогу. Конечно, мачеха пыталась мягко говорить с Василикой, намекая, что девке стоило бы выйти замуж, но та слушала, а сама бежала в лес и бродила среди узких троп и кустарников. Оттого мачеха злилась на неё, надеясь, что чем сильнее наругает, тем лучше постарается безрукая падчерица в следующий раз.

Василика возилась с нитками, а сама думала, как там её верный конь Яшень, достаточно ли овса ему давали, ласково ли гладили рыжую гриву. Когда отец привёз дочерям подарки, в доме все пировали. Красавице Марве достался смарагдовый кокошник, пышнотелой Любаве – жемчужные бусы, а младшей Василике купец подарил славного жеребца, как та и просила. Помнится, Калину чуть не хватил удар. Купчиха кричала на мужа, напоминая, что потакать прихотям глупой девки не следовало и что Василика до сих пор отказывается ходить на смотрины.

– Глаза б мои не видели, как она по лесам скачет! – причитала Калина.

– Так ведь и так не видят, матушка, – отвечала падчерица. – Или вы следом за мной скачете?

– Ах ты ж бесстыдница! – пуще прежнего завопила мачеха. – А ну бегом в свою комнату, и чтобы не выходила до вечера!

Василика правда не понимала, почему Калина не выдаст замуж двух старших, тем более, что им давно пора было. Отчего–то мачеха прицепилась к ней, как репей – к подолу, и не отставала.

Она тяжело вздыхала, перебирая воспоминания и стараясь хоть как–то отвлечься от опостылевшего шитья. Чёрная изба уже не казалась такой пугающей. Почему бы Василике и впрямь не податься в божьи служки? Поддерживала бы святое пламя, ворожила на птичьих костях, предсказывая судьбу князьям, их жёнам и детям – и никто не посмел бы сказать ей слова поперёк. Дев из чёрных изб уважали, иной раз приглашали на пиры, хоть и болтали за спиной дурное, поговаривая, будто у них под подолом вместо белых ног – копыта, а снизу торчат хвосты. Интересно – правда или пустые слухи?

Василика взглянула на догоравший огарок и усмехнулась от шальной мысли. Не сбежать ли ей вместе с Яшенем на вечерок? Мачеха подумает, что она вышивает или спит, а в конюшню не сразу заглянет. Если её и хватятся, то очень не скоро.

Спутавшиеся в очередной раз нити вылетели из рук вместе с тканью. Василика быстро переоделась, потушила огарок и тихонько, как мышь, пробралась во внутренний двор. Измотанные слуги смотрели третий сон, петухи молчали, дожидаясь рассвета – только Трёхликая Богиня–Мать со своими многочисленными детьми глядела на Василику и словно улыбалась.

Огненный Яшень радостно заржал, увидев хозяйку. Пришлось нехотя шикнуть на коня – иначе всех перебудит, и тогда Калина начнёт кричать и хвататься за сердце. Василика взяла Яшеня под уздцы и вывела из конюшни, ступая тихо–тихо, без лишних шорохов. Когда ворота остались позади, она облегчённо выдохнула, вскочила в мягкое седло и натянула поводья. Конь громко заржал и понёс её далеко–далеко. Не успела она мигнуть, как батюшкин терем вместе с рядом других купеческих домиков скрылся в ночной мгле.

Калина давно собиралась перебраться в город вместе с дочерьми, чтобы быть поближе к людям и подальше – от жути и навей, но всё время находились другие дела. Чутьё подсказывало Василике, что недолго ей осталось – однажды мачеха вспыхнет и прикажет собрать всё добро в сундуки, приготовить несколько саней, схватит падчерицу за косу, посадит рядом с собой, чтобы наверняка не сбежала, – и поедут они в новый дом.

Яшень пересёк перелесок и побежал по знакомым тропкам. Любопытные лешачата тут же запрыгали вокруг. Поначалу они пытались пугать Василику, но вскоре подружились с ней. Она приносила детям Лешего пироги, мёд, варенье – всё, что можно было легко утащить из купеческой кухни. За это лешачата полюбили её и пускали в самую глубь чащи, где не ездили одинокие всадники. Все знали, что лесной царь обожал путать маленькие тропки и переплетать их так, чтобы добрый человек не выбрался из его владений живым.

Но Василику то не пугало – напротив: что–то скреблось в её сердце и взывало к смарагдовым духам, как будто вся её душа хотела вечность блуждать между широких деревьев и заклинать их: весной – зеленить, летом наполнять теплом, осенью – собирать хрустящие листья, а зимой – морозить и укрывать мягким снегом. Калина от такого наверняка затряслась и упала бы, потому Василика не могла сказать мачехе правду.

Ни один из молодцев не приглядывался ей, ведь сердце её уже давно было отдано змеиным тропкам, шелестящим кронам, толстым древесным жилам и пляшущим лешачатам. Иногда она даже завидовала Костяной Ягине. Её изба стояла среди необъятных дубов и статных клёнов. Если не всмотреться в кустарники, можно и не заметить ворот, старых, почти заросших и наверняка скрипевших, хотя Василика ни разу не видела, чтобы они открывались или закрывались, как будто и не жил никто в том доме.

Яшень навострил уши. Ведьмина изба тоже внушала ему неподдельный ужас. Лешачата затихли и поползли в разные стороны. Боялись. Василика тоже инстинктивно задрожала и повернула коня. Страшно. Перед глазами замелькали кошмарные видения, как будто за воротами валялись груды человеческих костей, а когтистая Ягиня сидела на стуле и доедала чужую ногу, сверкая нелюдскими глазами. Недаром говорили, что ей минул четвёртый век. Князья менялись, умирая, простые люди – так же, а костяная ведьма жила и подпитывалась горячей кровью. В самый голод она съедала животных, но чаще всего хватала любопытных людей, которые забрались в глубокий лес. Интересно, почему ведьма пускала её, Василику? Могла ведь выскочить из–за ворот и схватить, но нет, видимо, не приходилась ей по вкусу молодая девка. Может, она предпочитала охотиться и любила, когда добрый человек кричал и вырывался, а не сам шёл в морщинистые руки?

Яшень погнал подальше от колдовского края. Лешачата проводили Василику любопытными взглядами. Наверняка расстроились, что она не принесла им снеди. Что поделать, не всякий раз получилось что–то утащить. Однажды её увидела кухарка. Пришлось признаться, что купеческой дочке захотелось поесть вишнёвого варенья прямиком посреди ночи, а будить слуг было несподручно. Та вроде бы поверила, но посмотрела косо. С тех пор Василика проявляла осторожность. Мало ли, вдруг кто расскажет мачехе, а та заподозрит неладное.

Ночной воздух приятно холодил. В лесу было особенно свежо, намного лучше, чем в людной деревушке или городке. Трактиры стояли полупустые – не всякому хотелось сидеть в четырёх стенах, вдыхать жаркий воздух и есть жирную похлёбку. Другое дело – цветочно–травяные ковры. Иногда Василика видела возле опушки лекарок и колдуний, которые выискивали нужное при нарастающей луне. И сейчас две женщины бродили неподалёку. Она видела их силуэты, но не стала подходить близко. Василика надеялась, что они тоже не обратят на неё внимания. Поговаривали, будто у лекарок и колдуний были птичьи глаза вместо человеческих, потому они умели собирать и выплетать венки даже в непроглядной тьме. Так благословила их Трёхликая Богиня–Пряха, питавшая особую любовь к разным ведающим.

Яшень понёс Василику к дому. Они враз проскочили цветочный ковёр, пшенично–горькое поле, где колоски сплетались с полынью, и подъехали к самому краю родной деревни. Домики чернели, не было видно ни одного огонька. Все давно уже спали.ю а петухи только–только открывали глаза, чтобы прокричать первый раз и рассказать всем о том, что скоро начнёт подниматься солнце. Василика спрыгнула на землю, взяла коня за поводья и тихонько повела сквозь скрипучие ворота. Они прошмыгнули во внутренний двор. Хорошо, что Яшень понимал её. Он научился бесшумно переступать и не фырчать лишний раз. Василика отвела его в стойло, сняла седло, насыпала овса и проверила, хватает ли воды в ведре. После она проскользнула в дом, пользуясь ходом для слуг, разделась и легла в похолодевшую постель.