Чтение онлайн

Ей это было не впервой. Обычно Калина не замечала или не хотела замечать, реже – слышала от слуг и с криками запирала Василику в комнате, заставляя трудиться над подвенечным платьем и пришивать к подолу бусины, багряные кружева, а ещё – новый кусок ткани. Она работала медленно, отчасти и потому, что не получалось. Чутьё шептало Василике, что Калина не выдаст её замуж, пока та не сошьёт платья. Не станет же мачеха позориться и идти к швее. Так поступали только самые неумелые рукодельницы. Потом их высмеивали настолько сильно, что страшно было выйти из дому. Поэтому каждая молодая девка знала: плохонькое, но собственное платье лучше, чем цветастое и кружевное, но сделанное чужими руками. Хотя говорили, что столичные белоручки прикасались к шитью лишь ради удовольствия, а сами держали в доме умелых рукодельниц, которые могли и подол подшить, и каменья нитками скрепить, и кокошник подправить.

Но в их далёкой Радогощи было принято по–другому. Иначе Калина не стала бы суетиться и следить за всеми тремя девками, чтобы каждая могла в любой миг нарядиться, показаться жениху и ждать сватов после удачных смотрин. Василика застонала, вспомнив, что к подвенечному платью нужен был ещё и каравай, румяный, пышный и солёный. Всякая невеста должна была преподнести его дорогим гостям и подождать, пока те насытятся, а заодно и поймут, что девка – та ещё умелица. И зачем оно, если у них всё равно готовят слуги? Спросить бы у Калины, да только она снова схватится за сердце и назовёт Василику непутёвой. А может, мачеха и сама не знала? Делала, как заведено, чтобы люди не засмеяли, и только. В Радогощи, да и других деревнях, чтили старые обряды и с уважением относились к тем, кто выполнял их.

Василика тяжело вздохнула и зарылась в тонкое летнее одеяло, свернувшись комом. Яркая луна светила за окном и словно бы подмигивала ей, мол, знаю я, девка, твою тайну, но не боись, никому не расскажу. Оставалось верить, что Калина не узнает и подумает, будто падчерица просидела за багряными цветами весь вечер, пока не погас тонкий огарок на расписном блюдце.

С этой мыслью Василика провалилась в глубокий сон. Ей виделся лес, дикий, непроглядный, с вывернутыми корнями и мшистыми пнями, на которых росли грибы. Завывал летний прохладный ветер, шелестели кроны и скрипели огромные дубы, зовя её. Они просили Василику забираться поглубже, куда ещё не ступали люди, и она шла, перескакивая по тропинкам и проскальзывая между столбов. Вдруг возник тонкий огонёк. Он поманил Василику. Пришлось быстро побежать, нагибаясь и уклоняясь от еловых лап. Вверху ухнул филин, сорвавшийся с ветки. Птица взглянула на Василику и вдруг превратилась в жуткую седую ведьму. Она хрипло захохотала и попыталась протянуть пятнистые руки к испуганной девке. От страха, пробравшего всё тело, Василика подскочила в постели и открыла глаза.

Солнечные лучи ярко освещали комнату. Позднее утро было в самом разгаре. Вставать не хотелось. Наверняка за дверью её уже поджидала мачеха или сёстры. Снова будут крики. Василика сладно потянулась на мягких подушках и отбросила одеяло. Она быстро сменила нательную рубаху на плате с алыми кружевами, бросила в рот засахаренную клюкву и надкусила. Брызнул кислый сок. Василика сморщилась и тут же улыбнулась. Славные ягоды, ъоть и подсохшие с прошлого дня.

Она вышла из опочевальни и прикрыла дверь. Стоило спуститься по лестнице, как к ней тут же подскочила Любава.

– А, вот и наша расчудесная лесавка проснулась! – медово проворковала сестра и мигом схватила Василику за руку. – Пойдём же, матушка давно хочет с тобой поговорить.

Ей стало не по себе. Если Любава обращалась с ней так – значит, жди беды. Калина наверняка в гневе, запрёт её в комнате или прикажет выйти на смотрины к сыновьям кметов. Последних купчиха считала самыми недостойными. Бедные деревенские старшины жили чуть лучше простых людей. То была не ровня богатым купцам, которые ходили по княжеским теремам и плавали на расписных ладьях, видя заморские чудеса. Но с мачехи станется. Она давно грозилась, мол, не сошьёшь подвенечного платья сама – схожу к швее, а после силком потащу к сватам и отправлю в ближайший кметов дом, чтобы знала дурная девка, что потеряла из–за собственной глупости.

Василика тряслась всем телом и надеялась, что мачеха посадит её за шитье. Меньшее зло, в конце концов. Калина, вопреки обыкновению, спокойно сидела за столом и жевала медовый пряник. Не топтала ногами, не краснела от гнева, не пыталась схватить нерадивую падчерицу за косу. Осмотрев Василику, она вздохнула и покачала головой.

– Догулялась, нерадивая, – фыркнула Калина. – Хватит с меня твоих выходок, сил уже нет ум вбивать в дурную голову. Седлай своего коня и поезжай прямиком к Костяной Ягине. А если сама не поедешь, попрошу слуг спровадить аж до избы. И чтоб духу твоего в доме не было! – вскричала мачеха. – Ешь с лесавками, покрывайся мшистой кожей и вой на болотах вместе с водяницами, но к добрым людям не вздумай соваться! Увижу тебя в Радогощи или других деревнях, выдам за первого встречного и не пожалею, так и знай.

– Не жилось тебе спокойно при всём готовом, дорогая сестрица, – любовно пропела Марва. – Сама не живёшь и нам не даёшь. Что тут поделаешь, а?

В глазах старшей мелькали искры злобы. Василика знала, что сёстры никак не могли найти себе пригожих женихов, потому как все лучшие засматривались на неё, младшую, а других отказывались вести под венец и надевать им на голову венок Лады. За обычных или простых ни Марва, ни Любава не желали идти – всё мечтали стать богатыми купчихами или помощницами при боярынях, но никак не кметками и уж тем более не чумазыми бабами, которые серели и худели от постоянного труда.

– И поеду! – она скрестила руки. – Всяко лучше, чем выставлять себя, как скотину на торги!

– Собирайся, – холодно сказала Калина. – И помни: увижу где – схвачу за косу и потащу под венец! Будешь трудиться, не разгибая спины, раз не захотела жить в тепле, покое и при каменьях.

Василика сама собирала котомку, думая, что может пригодиться, а что стоило оставить. Взяла немного мёда, варенья, мешочек пшеницы, хлеб, несколько пирогов, стальной нож и пару монист из жемчуга и яшмы. Мало ли, какой будет дорога. Да и примет ли её Костяная Ягиня? А если примет, то как поступит – сразу съест или подумает?

Василика не знала, что может понравиться ведьме, потому и выбрала два мониста. Вдруг ей приглянутся каменья? А может, придётся по вкусу травяной мёд или вишнёвое варенье? Она надеялась, что ведьма примет гостинцы и с добром отнесётся к гостье. А дальше–то что? Жить при ней, служить, трудиться? Стирать одежду в речке, убирать избу, готовить и следить, чтобы всё было вкусно и сытно, иначе Ягиня рассердится и отужинает ею? Всякое лезло в голову, но Василика решила: чем скорее постучит в заросшие зеленью ворота, тем быстрее узнает. Чего тревожиться заранее? Может, там вообще стояла давно заброшенная изба, в которой никто не жил много лет?

Василика прошла в конюшню, проверила, сыт ли её верный Яшень. Конь радостно заржал. Видимо, надеялся на прогулку.

– В лес мы с тобой отправимся, – она провела по гриве. – Туда, откуда можем не вернуться.

Яшень спокойно смотрел на неё. Вряд ли он понимал сказанное. Василика надела на него седло, нацепила поводья, прикрепила увесистую котомку и вывела коня под любопытные взгляды слуг. Конечно, громкая весть уже разлетелась по дому и обросла домыслами.

– Бедное дитятко, – качала головой толстая кухарка.

– И вовсе не бедное! – отозвалась её помощница. – Девка сама напросилась.

– Родная мать так не поступила бы, – запричитала та в ответ. – Оно и видно – мачеха мачехой!

– Не ту жалеешь, – скривила губы чернавка. – Бедная Калина с ней намучилась. Неудивительно, что насытилась по уши.

– Э, дуры бабы, – махнул рукой конюший. – Калина то специально затеяла, чтобы падчерица хлебнула горькой жизни и вернулась просить прощения. Кто ж в здравом уме к лесной ведьме поскачет?! К вечеру нагуляется, вернётся – и упадёт в ноги.