Чтение онлайн

— Что же ты молчал, Ровда, кормил нас разговорами?

— Я думал, вам не до нашей малины, думал, высокое начальство и не знает, что такое малина.

— Кто знает сегодня малину, так это только начальство,— по­смеивался, обирая кусты, Сергей Кузьмич.— Вот под деревней растет, а цела, мужику некогда за ней ходить. И твои мелиораторы, Матвей, тут же работают, и тоже некогда. А мы, начальство, пасемся,— он так и сказал — пасемся — и подмигнул Матвею, пустил шпильку Шахраю: — Неправда, скажешь, Олег Викторович, частенько вертоле­тик за малиной гоняешь, знал, куда меня везти.

— Как не знать, Сергей Кузьмич, в нашем деле все надо знать.

— Сюда, Сергей Кузьмич, сюда! — кричали двое прибывших с Шахраем.— Вот вам, Сергей Кузьмич! Ломать только трудно, не ломкая она, ножик бы нужен.

Ножика ни у кого не нашлось, ломали руками, выкручивали неподатливые волокнистые ветви, на которых ягод было побольше и покрупнее, несли Сергею Кузьмичу, Олегу Викторовичу. Шмыга­ли, уползали в норы, отбрасывая хвосты, напуганные ящерицы, не­ведомо как уцелевшие тут, неведомо для чего оставшиеся, ни на что не надеющиеся. Набирало силу, поднималось все выше и выше солн­це, разогретая им ягода становилась все слаще, ароматнее. К арома­ту ягоды примешивалось и нечто другое, исходившее от нее, чуть горькое, но горчинку эту ощущал один только Матвей, потому что только один он все время помнил: это последняя малина, последняя здесь лесная ягода. Замечал, как на глазах и меняется эта ягода, быстро обсыхает на солнце и вроде бы туманится, покрывается сизым налетом и твердеет. Все больше твердела и больше горчила, чем ближе подвигались они к лесному массиву, туда, где начинались торфяники, к гулу кусторезов. И что-то все чаще вспыхивало, мер­цало в глубинной окостенелости ягоды, как бы огонек какой зажи­гался, как бы глаз той же ящерицы светился, оживал в ягоде. Они уже подошли к краю малинника, им в лицо уже смотрели сваленные в кучу деревья, растянувшиеся на изодранной черной земле во всю свою зеленую длину, вонзив в небо обломанные ветви и беспомощ­ные клыки корней.

— Хватит, как в детстве побывал,— выпрямился и подал тем команду секретарь.— Ну, спасибо, все меня ягодой кормили, а ты, Матвей Антонович, так ни одной и не поднес.

— Я думал, вы не заметили.

— Мне положено все замечать. Так угостишь, Матвей Антоно­вич, сорвешь мне ягодку?

Матвей молчал.

— Не хочу,— сказал он, чувствуя, как палец Шахрая впивается ему в бок, и отводя в сторону руку Шахрая.— Для вас бы и сорвал, ко гнуться не хочу.

— Ну что ж... Спасибо. Спасибо, Матвей... Я приеду к тебе с же­ной и дочерью. Мы с тобой без этих вот будем брать малину.

И снова палец Шахрая вонзился ему в бок, и снова отвел его Матвей, сказал с непонятным самому ожесточением, будто навсегда прощался с чем-то очень дорогим, жалел и давил в себе эту жалость:

— Поздно, поздно, Сергей Кузьмич. Ведь это зона уничтоже­ния,—с умыслом, не прячась за нейтральные — площадь и террито­рия,— так и сказал: зона уничтожения. И словечко его тут же под­хватил тот, с блокнотом. Дернул из блокнота листок, поднес Матвею, вручил.

— Малина в зоне уничтожения.

На листке том было одно только лицо, его, Матвея, лицо, и пень перед ним, прорисованный до малейших подробностей, до последне­го корешка, до комьев и крупиц земли на этих корешках, березовый сухой пень. Матвей стоял перед ним и вглядывался в него, держа в руках ветку крупной сочной малины, хотя и нарисованной простым карандашом, красной малины. Красно было в ту минуту в глазах Матвея.

Красно бил в глаза Матвея кирпич, единственный кирпичик, обнаруженный им вдруг в стене странного дома, один-единственный кирпичик среди дерева и камня. В глубине его обожженного и туманящегося еще от огня, жара и дыма тела что-то мерцало, как в ягоде малины. Он потянулся к кирпичу, но кирпич не дался, взмыл вверх, взмыли вверх людские голоса.

— Не трожь, не трожь кирпичик! — кричала, кажется, мать Махахея, кричала с темных полатей в углу дома или пещеры. И еще были голоса, целый хор, голоса воды, земли и леса. Лес гудел басом деда Демьяна, но то был не дед Демьян, а кто-то другой, похожий на него. И еще кто-то кричал ему в ухо, забивал другие голоса:

— Пора, пора, вставай, уже все петухи пропели...

Матвей открыл глаза и увидел перед собой Надьку.

— Ты откуда здесь? — спросил, с трудом соображая, где он и что с ним.

— Уже и узнавать перестал.

— Как ты здесь оказалась?

— Пришла через дверь, не через окно. Двери открыты, и полна хата курей, на столе даже куры. Выгнала курей и тебя вот разбуди­ла. Закричал во сне, нехорошо так закричал: не трожь! Я узнать, спросить захотела, мне это ты кричал или кому другому.

— Это не я кричал.

— Ага, совсем уж меня за дурочку считаешь. Даже в ухе зазве­нело, так кричал.

Матвей почувствовал, что и у него звенит в ушах, дрожит воз­дух от его ли крика, от крика ли старой Махахеихи или от вчераш­него суматошного дня этот звон остался. В той вчерашней карусели он многое понял и многое увидел. Он, Матвей, считал себя желез­ным, считал, что может работать, но, оказывается, и в подметки им не годится, слаб перед ними и в работе, и во всем прочем. Прочее было потом, а сначала совещание или симпозиум в кабинете Шахрая. Перед началом Матвей хоть успел размяться. Ноги размял и язык, перебросился парой слов с проектировщиками, что скучали в пыль ном скверике, отделенном от пятиэтажной резиденции Шахрая лишь автомобильной стоянкой. Проектировщики были кстати Матвею они, их поддержка была нужна ему для того главного разговора с Шахраем, к которому Матвей начал подбираться в Князьборе, но так и не подобрался. Может, это и к лучшему, обрадовался он теперь Но разговор о главном не состоялся и с проектировщиками. Не настроены они были сейчас на какой-либо разговор о деле.

— Салют-привет болотному богу,— сбили они сразу его с дело­вого тона,— сушишь?

— Привет-салют чародеям кульманов. Сушу. А вы проекти­руете?

— А мы проектируем.

— Хреново проектируете.— Матвей все же не терял надежды на серьезный разговор, а они ускользали от него.

— Как платят, так и проектируем.

— Водохранилище мне в самые торфяники загнали.

— Куда приказали, туда и загнали.

— А приказали б на луну?

— Будь спок, привязали б и к луне.

Матвей не успел ответить что-нибудь, не успел и разозлиться, начал только закипать перед непробиваемостью, готовностью этих молодых парней все уводить в пустоту.

Их затребовали в кабинет Шахрая. Матвей и проектировщики входили последними, как бы опоздавшими, и Шахрай дал понять им это коротким, но осуждающим взглядом. Вообще это был другой Шахрай, совсем не такой, каким знал его Матвей, с которым он ездил, ходил когда-то по Полесью и только что ел малину,— город­ской, кабинетный, осанистый.

— Вы будете вести, или мне начинать? — обратился Шахрай к Сергею Кузьмичу.

— Ты хозяин, ты и правь.

Шахрай согласно кивнул.

— Товарищи... Мне пока сказать нечего... Я здесь, чтобы слу­шать вас. О чем пойдет речь, все мы знаем: о воде, о земле и о нас, грешных, на ней.

— Аз грешен, аз грешен,— свистит в огромный нос неусидчивый старик, подле которого устроился Матвей, только этим носом своим и заметный.— Ничего темка, конкретная.

— Да, конкретная, Андрей Борисович. Земля, вода и мы грешные на ней. Так кому первое слово, земле или воде?..

Надька подсаживается к Матвею на кровать, тормошит его.

— Ты где сейчас, Матвей, хватит досматривать сны, ночью до­смотришь, просыпайся.

Но Матвею не хочется просыпаться, он вдавливается в подушку, еще крепче закрывает глаза. Он все еще там, в кабинете Шахрая. Стремительно вскакивает сосед Матвея.

— Я слишком долго ждал слова, Олег Викторович, пятнадцать лет.

— Пятнадцать минут мог бы еще подождать,— сдержанно улы­бается Шахрай,— не убыло бы твоей воды, простила бы тебя твоя гидрогеология. Землю у нас, Андрей Борисович, дама представляет.