Чтение онлайн

Запястья, на каждом из которых блестело по часам.

Если до этого еще оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезли: Рамон, наш несгибаемый Рамон попал в руки врага. Только он носил двое наручных часов — свои и лейтенанта Карлоса Коэлло, своего погибшего друга…

Дальнейшее произошло быстро, деловито и спокойно.

Рамона поставили к стене школы.

Один из офицеров (много позже я узнал его имя: Марио Теран) занял позицию напротив, метрах в десяти. Поднял к плечу М-2. Прицелился.

Рамон вскинул руку, что-то, кажется, крикнул.

Из ствола вырвалось облачко дыма…

Смотреть остальное я уже не мог. Я скатился по склону холма со своей стороны и какое-то время лежал неподвижно, кусая кулак и глядя вверх, не заботясь о том, что меня могут заметить. В небе лениво кружили стервятники, в траве копошились насекомые, со стороны деревни слышались невнятные приказы, молотили воздух работающие пропеллеры вертолетов. Жизнь продолжалась. Только уже без неистового Рамона.

Его расстреляли, это ясно. Значит, и АНОБ перестала существовать — поскольку, лишившись легендарного предводителя, она лишилась и своего центрального стержня, своей основы и опоры. А это значит, что безвозвратно погибло и наше великое дело — дело, которое могло изменить ход всей мировой истории…

Вот уж не думал, что сейчас, по прошествии стольких лет, давние события вновь напомнят о себе — да не просто напомнят, а ввергнут в яростный водоворот, способный утопить тебя в мгновенье ока…

Не спалось…

…В мадрасе Раккаль ибн Халиль учиться не любил, ни с кем из однокашников не дружил и среди учителей слыл мальчиком замкнутым, агрессивным, заторможенным в умственном развитии. И действительно, он отставал по всем без исключения предметам — кроме, пожалуй, химии, да и то лишь в тот период обучения, когда проходили экзотермические реакции, в просторечье именуемые горением.

Раккаль родился в конце семидесятых, уже в Боготе, куда из Ирака перебрались его родители, спасаясь от очередной войны с грязными израильтянами, да покарает их Аллах.

Израильтян маленький Раккаль ибн Халиль ненавидел. Презирал он также белых, негров и латиноамериканцев. Узкоглазых тоже не жаловал. Равно как не пылал любовью к своим родителям-арабам, трем братьям и двум сестрам.

Огонь — вот единственное, что любил Раккаль в этом мире, что влекло его, звало, манило и снилось ему по ночам, вызывая бурные поллюции. Огонь. Зазевайся на миг — и он вырвется на свободу, будет жрать все подряд, без разбора, ползти вверх по стенам домов, залезать в квартиры, гладить их обитателей пламенными пальцами… О, как они были похожи — неукротимые, вечно голодные юный Раккаль и огонь!

На заднем дворе полуразвалившегося пятиэтажного здания на окраине Боготы, где ютились такие же, как он сам, как его семья, нищие выходцы с Ближнего Востока, среди мусорных баков, в компании только мух и бродячих блохастых собак, он с утра до вечера поджигал всякий хлам — рассохшиеся ящики, старые газеты, сгнившие, полные клопов матрацы, сломанные телевизоры (лампы лопались с таким восхитительным треском!) — поджигал, а потом садился в сторонке и смотрел на огонь, смотрел, смотрел…

Полиция так и не выяснила причину пожара, в результате которого дотла сгорел полуразвалившийся пятиэтажный дом на окраине Боготы — вместе со всеми его обитателями, нищими выходцами с Ближнего Востока. Впрочем, полицейские не очень-то и старались.

Он с детства обожал маисовые лепешки. Важно, чтобы они были поджарены на банановом масле и пропитаны кокосовым сиропом. И запивать надо обязательно кофе. Промолотым вручную, только вручную, в скрипучей старой кофемолке с деревянным корпусом, каких нынче уже не выпускают. И сваренным на медленном огне в прокопченном кофейнике.

Возраст и значительное положение в обществе — как-никак второй человек в полицейском участке — не изменили его кулинарных пристрастий.

Теперь маисовые лепешки готовила и заворачивала в пакет жена, а не мама, но мама научила жену готовить точь-в-точь такие же лепешки и научила правильно заворачивать, чтобы лепешки ни в коем случае не слиплись.

Молотый женой кофе он приносил с собой в участок в граненой банке толстого стекла, заткнутой пробкой из пробкового дерева. Из нее не улетучивалось ни запашинки. Не то что из нынешних банок с винтовыми крышками.

Кофе, маисовые лепешки да еще спокойствие на вверенном участке — вот и все, что нужно для хорошего дня. Все остальное уже имеется: жена, мама и пятеро непоседливых мучачосов.

А после кофе и лепешек нужно закурить. Удовольствие, недоступное в детстве. Курил он тонкие мексиканские сигары, аккуратно обрезая кончик острым ножом с широким лезвием, лично изъятым двадцать лет назад, в начале полицейской карьеры, у бесноватого Сандро Пастерильо.

Астремадурас закурил. С огромным удовольствием. Потому что уже поел и выпил предвечерний кофе. До конца рабочего дня четыре часа, так что еще одна порция маисовых лепешек будет только кстати. День выдался обыкновенный, легкий. Его орлы патрулировали улицы, занимались расследованиями, проводили следственные эксперименты и тащили в камеры подозреваемых. Он сидел на своем месте, за своим столом и думал. В комнате, отделенной от общего помещения прозрачной стеной, вместе с ним еще находился детектив Кастилио — тот корпел над отчетом об облаве в борделях, которую они, Астремадурас и Кастилио, сейчас проводят в соседнем квартале.

Все шло просто замечательно, пока с той стороны прозрачной стенки не раздались крики и не показался Агустино в сопровождении женщин. Агустино и его женщины, размахивая руками, кричали на дежурного полицейского, который пытался не допустить их к начальнику, и быстро продвигались к своей цели.

Второй человек в полицейском участке тяжело вздохнул. Из всех его ста пятидесяти килограммов улетучилось легкое и радостное предчувствие спокойного окончания рабочего дня. Сигара потеряла свой вкус.

Агустино — это вам совсем не тот, кого вы были бы рады видеть чаще, чем раз в столетие, на вверенном вам участке. С Агустино никогда не входили под ручку приятные известия и предвкушения хорошего. Наоборот, за ним следом неизменно врывались проблемы и несчастья, рассаживались по лавкам и распадались только с уходом Агустино.

И дьявол бы с ним, но угораздило же их когда-то учиться в одной школе. И более того — жить на одной улице, через дом. А самое скверное — Агустино знал много позорных подробностей из детства второго человека в полицейском участке города Ла-Пальма.