Чтение онлайн

рад, что вы все понимаете". Вот это меня пугает. Я сразу пристаю: "А что случилось?" И он

выпаливает: "Мне там самое место. Я подал заявление".

Будь проклята минута, когда мы с мужем договорились молчать! Проклятье мне -- ведь это моя

идея!... Трясущимися губами: "Куда ты подал заявление?" "В десант, мамуля! Завтра быстренько

сдам экзамены по научному коммунизму и -- ручку на себя". Отец: "Но почему? Как же наука? Тебя же

в аспирантуру..." Игорек, наш чуткий сын, почему-то не замечает, что на нас нет лица. Он весело

говорит: "Аспирантура никуда нее денется. Я, с моими данными, сейчас нужнее там!" Он имеет в

виду свое самбо и парашютизм.

Боже мой, мы сами этому его научили! Ему только намекнули: "Надо", и он уже кричит: "Есть!

Всегда готов! За мир во всем мире!" И оба мы знаем, что не докажешь ему. Как же так: мы только что

сами согласились, что "надо", и уже отговариваем? Значит, нам личное выше общественного?

Значит, мир для нас не шире вот этих стен? Наш сын -- вне этого...

Игорек пишет нам оттуда веселые письма. Настоящая работа, настоящая помощь людям в беде,

настоящее братство. На фотокарточке он в такой же форме, как его солдаты, у всех видим

тельняшки -- как у морской пехоты в ту войну.

Получили семь писем: три, три и одно. Следом пришел вызов. Отец полетел встречать и привез

металлический гроб, запаянный, даже без окошка. И вещи Игорька. Помогал ему бледный

прапорщик, вся голова в бинтах.

Я -- не истеричка, у меня столбняк. Ничего не могу делать. Обошла вокруг гроба, нигде щелочки

не нашла и села, ноги не идут. Гроб сразу поставили почему-то в школе, которую кончал Игорек. На

крышке -- портрет. Дети собирались, прапорщик рассказывал, как мой сын с пулеметом в руках

прикрывал отход товарищей, как его убил бандитский снайпер, как самого прапорщика задело, когда

вертолетом вывозили тело Игоря с вершины, а еще один солдат при этом погиб. Дети спрашивали:

"А вы бандитов разбили?" Прапорщик молча кивал.

Вечером он сидел у нас, и мы молчали. Потом он сказал: "Мама, отец, я вас прошу, давайте

помянем командира. У меня тут есть с собой... И сделаем одно блюдо, он меня научил..."

Я так и сидела, а прапорщик этот Миша сам сготовил пиццу, поставил на стол горячую, открыл

бутылку водки, всем налил по рюмочке, и Игорю налил, отставил в сторонку. Выпили молча. Он

закусил горячей пиццей, а я не могу, слезы глотаю. И отец молча плачет. Тогда Миша вылил себе в

кружку остальную водку, допил залпом и глаза у него стали смотреть куда-то вдаль.

Отец спросил: "Почему запаяли? Зима ведь. Куда он ему попал?"84

Миша тогда застонал и отвечает: "Никакого снайпера не было, отец. Вы простите, мама... В том

гробу вашего сына почти нет... Вот столько собрали.
– - Показал руками две горсти.
– - Он вел колонну

с горючим. На трудном участке шофер головной машины испугался. Там всем бы крышка. Игорек --

мы его так звали между собой -- Игорек пересел из бэтээра к нему в заправщик, выгнал из-за руля,

поехали. Тут же -- засада. Гранатой подбили наш бэтээр, половину ребят -- сразу... Машу командиру:

прорывайся, прикроем. Он рванул. В него не попали, проскочил. Зажгли вторую машину, прямо

рядом с нами. Пламя -- во всю дорогу. Справа -- пропасть, слева -- стена. Колонна пятится за

поворот. А его они встретили в километре за поворотом -- там была вторая засада. Вышли прямо на

дорогу, наставили гранатомет. Он шоферу: "Огонь", а тот, падла-мусульманин, выскочил из кабины,

автомат бросил и -- руки... Игорек газанул прямо на них. Они его ранили и пробили все колеса.

Хотели взять живым, он отстреливался, потом подорвал себя вместе с горючим". Муж спросил: "Ты

откуда все знаешь?" "Да тот подонок и рассказал. Мы вызвали вертолет, он банду накрыл, а этого

гада и еще двоих мы догнали. Он рассказал, те двое дополнили. Он теперь в госпитале. Если

трибунал докажет, что это я его искалечил, меня посадят. Зато и он теперь... Жаль, что не убил. Сам

был ранен..."

Мы сидели до утра. Миша многое рассказал. Я об этих ужасах писать не могу. Одно только,

самое для нас убийственное: "Мы с командиром, когда притерлись, говорили откровенно. Он сказал,

как сейчас помню, слово в слово: "Предали нас, Миша. Не наше дело -- здесь воевать. Против чужого

народа и чужой веры. Мы не победим". Но солдатам мы с ним этого не говорили. Раз уж попали,

зачем пацанам душу рвать, верно?"

Тогда я, Вася, не выдержала и завыла.

Он тут же встал, взял четвертую рюмку и сказал: "Простите, мама и отец, это теперь моя чаша.

Сегодня улетаю обратно". Выпил и ушел не прощаясь.

А я так с воем и проснулась. Повыла еще всласть, кофе покрепче заварила и поехала на работу,

опять с опухшими глазами.

Решила, если еще будут сны, пожалуюсь Такэси.

И в следующую же ночь приснилось такое...

10. Сон о страсти.

Запишу и пойду жаловаться Такэси. Тетрадку ему не покажу, просто перескажу сны. А этот

последний и упоминать не буду. Это все такая невозможная чепуха, такой бред, что даже если и

произошло с кем-то и где-нибудь, то уж точно не наяву, не в жизни, а в больном воображении или в

наркотическом сне.

Все происходит в стране, которая, по моим представлениям, безобразно богата и развита. Даже

по сравнению с Лабирией. У нас в Лабирии просто есть все, что нужно, а там -- полно лишнего.

Видимо, лучше нас решили проблему энергии, и у них электричеством, кажется, сам воздух

пропитан. Не опишешь, сколько у них всего электрического. Все движение -- за счет электричества.

Все усилия -- за счет электричества. Весь покой -- тоже электрический. Реклама -- повсюду, куда там