Чтение онлайн

На встречную машину никто из них не обращал внимания. Люди торопливо шагали, то и дело оглядываясь назад. Лишь однажды какой-то старик остановился, замахал руками и, пропуская машину, крикнул:

— Куда прешь? Там немцы!

Сидящий рядом с водителем адъютант Прозоровский оглянулся и вопросительно посмотрел на генерала. Лукин молча махнул рукой — вперед.

За Славутой, ближе к Острогу, уже отчетливо слышался шум боя. Автоматная и ружейная трескотня заглушалась частыми разрывами снарядов. Фонтанами взлетала земля, в безветренном воздухе висел черный пороховой дым, закрывая очертания пригородных строений Острога.

По дороге и вдоль нее по пшеничному полю бежали люди. Прозоровский взвел автомат и опять посмотрел на командарма:

— Неужели немцы?

— Да какие немцы! — притормаживая машину, воскликнул Петя Смурыгин. — Это же наши драпака дают.

— Стой! — крикнул Лукин шоферу, расстегивая кобуру.

Он выпрыгнул из эмки и бросился навстречу отступающим, которые скопились возле узкого деревянного мостика через широкий ручей.

— Стой! Стой! — кричал генерал.

Некоторые останавливались, повинуясь окрику генерала, другие, побуждаемые чувством страха, снова устремлялись на восток.

— Прозоровский справа! Смурыгин слева! Остановить!

Подбегая к ручью, Прозоровский дал в воздух очередь из автомата. Бойцы попятились назад. Лукину удалось схватить за рукав одного из них. Тот ошарашенно, безумным взглядом смотрел на генерала и бессвязно повторял одно и то же:

— Танки! Танки!

— Какие танки? Где ты видишь танки? — тряс его Лукин, приводя в чувство.

— Там… Там немецкие танки, — чуть успокоившись, кивал боец.

— Где ваш командир?

— Не знаю… Должно, убит…

— Из какой части?

— Триста восемьдесят первый полк, — уже бодрее ответил боец и только теперь, поняв, с кем разговаривает, принял строевую стойку. — Красноармеец Струмилин… Василий Федорович.

— Что же ты, Василий Федорович, а? Фашистских танков испугался?

— Так ведь прут, товарищ генерал.

— Будешь так от них бежать, они до самой Москвы допрут. Бить их надо, красноармеец Струмилин.

— Нечем, товарищ генерал.

— Найдем чем бить. Прозоровский! — окликнул Лукин. — Собери всю эту «гвардию» и назад в боевые порядки. Петро, едем на КП дивизии.

…Краснорецкого уже укладывали на носилки, готовясь отправлять в тыл. Увидев командарма, он улыбнулся одними глазами.

— Вот какая незадача, Михаил Федорович, — пересиливая боль, шептал он пересохшими губами. — Выходит, не мы, а нам дали прикурить…

— Помолчи, Николай Павлович, не оправдывайся. Ты свой долг выполнил честно. Кто за тебя остался?

— Пока мой заместитель полковник Сидоренко. Но… — Краснорецкий шевелил губами, тяжело дышал. Санитар поднес к его губам флягу с водой. Сделав несколько глотков, полковник продолжал: — Но я не уверен, справится ли Сидоренко. Обстановка, товарищ командующий, сами видите…

— Да, жарче и быть не может. А если подполковника Подопригору?

Не случайно командарм назвал эту фамилию. Командира 381-го стрелкового полка он знал хорошо. Это был грамотный, расторопный командир.

— Так что, Николай Павлович, ты не против Подопригоры?

— Вполне достоин. Отважный командир. Но триста восемьдесят первый втянут в бой. На левом фланге брешь, туда прут фашистские танки. Подопригора сам повел полк… — Голос Краснорецкого звучал все глуше.

— Помолчи, помолчи, Николай Павлович, — положив ладонь на горячий лоб комдива, проговорил Лукин и приказал стоящим рядом санитарам: — Немедленно в госпиталь!

Однако не удалось командарму после боя встретиться с подполковником Подопригорой. Вскоре на командный пункт 109-й дивизии пришел старший политрук Батманов, который находился в полку Подопригоры. Он не ожидал увидеть командарма на КП дивизии и теперь слегка растерялся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, что ты мнешься, Анатолий Иванович? — хмуро спросил Лукин, не понимая растерянности политрука.

— Да вот… Тут письмо… — Батманов достал конверт и протянул генералу.

Лукин машинально вскрыл конверт, развернул листок. «Товарищ Лобачев!..»

— Это же письмо не мне, — удивленно проговорил командарм и хотел было вернуть его Батманову.

— Не вам, но… всех нас касается, — сбивчиво объяснял Батманов. — Я знал, что он…

Лукин снова развернул листок. «Товарищ Лобачев! — читал он вслух. — Под Острогом погибло много наших бойцов, в этом месте не было полевых частей, и 381-й полк должен был закрыть брешь. Я не знаю, правильное ли это решение? Сразу было убито 800 человек. Люди дрались честно. У немцев много танков, а у нас не оказалось противотанковых средств. Я не выдержу суда за гибель людей. Когда вы получите это письмо, меня не будет в живых. Простите, что я так позорно погибаю, смалодушничал. Вы, товарищ Лобачев, меня в партию рекомендовали. Подопригора».

Лукин мельком взглянул на Батманова.

— Как он мог? — проговорил политрук. — Это же… Это…

— Погоди ты! — Лукин еще раз перечитал письмо и надолго задумался.

Что толкнуло командира полка на такой поступок? Конечно, он был потрясен гибелью восьмисот человек. Но его нельзя было ни в чем упрекнуть. Подопригора честно выполнил свой воинский долг. Жаль, что в тот момент рядом с ним не оказалось человека, который бы сумел его поддержать, ободрить.

Раздумья Лукина прервал зуммер телефона. Лукин спрятал письмо в конверт и протянул Батманову:

— Передашь адресату. А сейчас, Анатолий Иванович, отправляйся в Шепетовку к Маланкину. Я пока остаюсь здесь. Держите со мной связь.

Лукин взял трубку. Докладывал полковник Сидоренко. Он находился на правом фланге дивизии.

— Товарищ комдив, немцев на правом фланге остановили! — услышал Лукин в трубке.

— Полковник Краснорецкий ранен. У телефона генерал Лукин. Что у вас?

— Закрепляемся на высотках, положение стабилизировали.

— Хорошо, держите фланг. Вам приказываю явиться на КП дивизии.

Едва Лукин положил трубку, как снова раздался зуммер. Докладывал Маланкин.

— Михаил Федорович, вам необходимо быть в Шепетовке.

— Что случилось?

— В городе какие-то воинские части. Следуют через станцию.

— Найдите старшего начальника и прикажите от моего имени задержать войска. Задержите до моего приезда. Я скоро буду.

В блиндаж вошел полковник Сидоренко. Гимнастерка, брюки, сапоги в пыли. Глаза ввалились, широкие скулы были покрыты рыжеватой щетиной. Доложив обстановку, он ждал дальнейших приказаний.