Комментарий к роману "Евгений Онегин"
Шрифт:
Вот одна трагическая запись из дневника Кюхельбекера: «Если человек был когда несчастлив, так это я; нет вокруг меня ни одного сердца, к которому я мог бы прижаться с доверенностью» (Акша, сентябрь 1842 г.).
Кюхельбекер, критикуя элегию, перечислял образцы ее пошлого словаря: мечта, призрак, мнится, чудится, кажется, будто бы, как бы, нечто, что-то:
«Прочитав любую элегию Жуковского, Пушкина или Баратынского, знаешь все… Чувство уныния поглотило все прочие [эту фразу Пушкин цитирует в предисловии к первой главе, 1825]… Картины везде одни и те же: луна, которая — разумеется — „уныла и бледна“, скалы и дубравы, где их никогда не бывало, лес, за которым сто раз представляют заходящее солнце, вечерняя заря, изредка длинные тени и привидения, что-то невидимое, что-то неведомое, пошлые иносказания, бледные, безвкусные олицетворения Труда, Неги, Покоя, Веселия, Печали, Лени писателя и Скуки читателя; в особенности же — туман: туманы над водами, туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочинителя…»
Суть всего этого Кюхельбекер, как я понимаю, позаимствовал в одной из двух статей о Байроне, подписанных «R» [Этьен Беке], опубликованных в «Journal des d'ebats» (Париж, 23–24 апреля и 1 мая 1821 г.): «Vous pouvez ^etre s^ur d'avance qu'il y a un vague ind'efinissable dans leur figure, du vague dans leur mouvements, du vague dans leur conduite, parce qu'il y a beaucoup de vague dans la t^ete du po`ete» [576] .
Ср. описание элегий Ленского в гл. 2, X.
576
«Вы можете быть заранее уверены, что есть неуловимая неопределенность в их облике, неопределенность в их движениях, неопределенность в их поведении, ибо много неопределенности в голове поэта» (фр.)
6 Отдельное издание четвертой и пятой глав дает нам или вместо и.
14 Пишите оды… — Первой одой в русском силлабическом стихосложении была «Ода на взятие города Гданьска» Василия Тредиаковского (1703–1769), изданная в 1734 г. в виде брошюры. Это преднамеренное подражание «Оде на взятие Намюра» («Ode sur la prise de Namur») Буало (1693). Тредиаковский также следовал Буало, различая две главные разновидности оды, хвалебную и нежную, и защищая в них лирический (красный, то есть красивый) беспорядок. Героическая ода была первой формой, которую принял русский лирический стих начиная с ломоносовской «Оды на взятие Хотина» (написанной в 1739-м и изданной в 1751 г.), которая проанализирована в Приложении II «Заметки о просодии», где я обсуждаю торжественное вхождение в Россию четырехстопного ямба, с последующим усвоением немецкой просодии и французской строфической формы. Эта красивая strophe de dix vers [577] по количеству слогов тождественна четырехстопному размеру; придумал ее Ронсар (например, строфа I из оды в пятьдесят семь стихов, начинающейся словами «Comme un qui prend une coupe» [578] , сочиненной в 1547 г. и опубликованной в первой книге его «Odes» в 1550 г. в «OEuvres», ed. Cohen, vol. 1, no. II), а популяризировал Малерб (Malherbe). Она состоит из quatrain `a rimes crois'ees [579] abab и двух трехстиший с рифмовкой eeciic (порядок мужских и женских рифм иногда обратный: babaccedde), a количество слогов — семь или восемь, не считая женских концовок. Прекрасный образец (который к тому же и интонирован по-онегински — с характерными перечислениями) — «Sur l'attentat commis en la personne de Henry le Grand, le 19 D'ecembre 1605» [580] Малерба. Вот его XVIII строфа (цит. по: La Po'esie de M. de Malherbe, ed. Jacques Lavaud, Paris, 1936–1937):
577
Строфа из десяти стихов (фр.)
578
«Как тот, кто берет кубок» (фр.)
579
Четверостишие с перекрестными рифмами (фр.)
580
«Покушение на Генриха Великого 19 декабря 1605» (фр.)
Обе строфы — французская одическая и онегинская — родственницы сонета. По форме четырнадцатистрочная онегинская строфа выше талии совпадает с французской одической строфой (в обеих сходная рифмовка первых семи стихов). Онегинская строфа, можно сказать, наполовину ода, наполовину сонет. Мы могли бы назвать ее строфой-русалкой. Хвост ее рифмуется ciddiff, одическая же строфа ниже талии — iic.
581
Пусть жар молитвы / Удерживает его перед алтарем, / Пусть честь к барьеру / Зовет его на поединок, / Пусть в своей комнате он предается размышлениям, / Пусть охота зовет его в леса. / Никогда не удаляйся столь далеко, / Чтоб, если ему расставят сети, / Ты не смог бы защитить его / Тотчас, как он будет в этом нуждаться (фр.)
Если сравнить французскую десятистрочную одическую строфу (ababеесiiе) с обычной сонетной (ababababeeciie), можно заметить, что она есть неполный сонет, то есть сонет, в котором не хватает второго катрена.
Гудар де ла Мотт в своих суховатых «Размышлениях о критике»(«R'eflexions sur la critique», pt. IV. — In: OEuvres, 1754, vol. 3, p. 256) изящно описывает ее как «un air, dont le quatrain est la premi`ere partie, et dont les deux tercets sont la reprise…» [582] . Ей нет четкого соответствия в английском. Приор (Prior, 1695), пародируя «Оду на взятие Намюра» Буало, демонстрирует столь же слабое представление о технике strophe de dix vers, сколь Буало — о технике Пиндара, тогда как Коули (Cowley; 1656) подменяет чрезвычайно строгую одическую форму Пиндара туманным и порывистым лиризмом.
582
«Мотив, в котором четверостишие звучит как ведущая партия, а два терцета вторят ему.» (фр.)
Для Пушкина понятие «ода» связывалось с героическими стихами в духе Тредиаковского и Ломоносова. Кажется, он упускает тот факт, что вершина русской поэзии XVIII в. — это величественные державинские оды к Государыне Императрице и к Господу Богу (а самое замечательное стихотворение первого двадцатилетия века следующего — его собственная ода «Вольность»). Пушкин не был охотник до французских официальных од и не знал английской оды своего времени (от Коллинза до Китса) с ее свежей струей романтического неистовства. Когда Пушкин говорит «ода», он явно представляет себе скопище напыщенных и неповоротливых риторических виршей, подмечая, скорее всего, ту тяжеловесность, что привнесли в оду архаисты. Кюхельбекер был не одинок, предпочитая оды старинного, ломоносовско-державинского толка современным ему романтическим элегиям. Шевырев (с некоторыми архаическими уловками и изысками мифо-поэтических фигур речи), предшественник Тютчева (гениальности которого ему не хватало), имел схожие пристрастия. Словесники-классификаторы различают два главных поэтических течения: архаисты (Державин, Крылов, Грибоедов, Кюхельбекер) и романтики (Жуковский, Пушкин, Баратынский, Лермонтов). В Тютчеве же оба эти течения сливаются воедино.
XXXIII
6 Здесь содержится отсылка к сатирическим стихам Ивана Дмитриева (1760–1837) «Чужой толк», 1795 (150 ямбических гекзаметров). Толк — объяснение, чувство, мнение. Это название может также пониматься как «иностранное учение», французский псевдоклассицизм, — хотя Дмитриев едва ли стал бы сокрушаться по поводу французских веяний. В этом путаном и тяжеловесном произведении четыре действующих лица: старик, который жалуется автору на русские оды и удивляется, отчего они столь дурны; автор собственной персоной (у Пушкина — «сатирик»), которому претит этот разговор о со братьях-поэтах; Аристарх, суровый критик, вступающий в спор и растолковывающий старику, отчего дурны русские оды (торопливы, корыстны); и наконец, сочинитель од (у Пушкина — «хитрый лирик», или «пышный лирик» — в отвергнутом черновике), чью манеру сочинять оды описывает критик. Кончается все тем, что критик говорит:
Кто в громкий славою Екатеринин век Хвалой ему сердец других не восхищает И лиры сладкою слезой не орошает, Тот брось ее, разбей, и знай он не поэт!В ответ автор обращается к своим собеседникам и предлагает вместе сочинить длинную сатиру на Аристарха, который так их разобидел.
Нынче сам спор Пушкина с Кюхельбекером кажется довольно скучным. Дело тут главным образом в терминах, поскольку то, что зовется «одой», может быть столь же совершенно, сколь и любая иная поэтическая форма, в зависимости от таланта создателя.
14 …ссорить… — у этого русского глагола нет простого английского эквивалента. <…> Он используется также в гл. 6, VI, 13 (поссорить).
Два столетия, которые Пушкин не желает стравливать друг с другом, — это XVIII и XIX вв., или, точнее, эпоха Ломоносова и Державина, длившаяся соответственно годам их творчества (1739–1765 и 1776–1816), то есть более полувека, и период с 1800 по 1825 г. — время взлета романтической элегии (Жуковский, Пушкин и многие другие).
XXXIV–XXXV
В черновиках этих строф (18 января 1825 г.; тетрадь 2370, л. 75 об. и 76) тут и там встречаются записи, касающиеся пророческого сна Григория Отрепьева в первой части «Бориса Годунова», романтической драмы, которую в то время сочинял Пушкин (декабрь 1824 — 7 ноября 1825 г.).
XXXIV