Чтение онлайн

Особый интерес при этом приобретает осмысление и изучение приемов «псевдориторики» в филологическом плане, что актуально и для современной российской науки о СМИ. «Псевдориторика», как и «псевдопублицистика», по нашему мнению, вызваны к жизни идеологическими установками правящей партии или правительства. На практике это психологическая обработка читателя, «промывание мозгов» в угодную заказчику сторону.

На основе всех этих «псевдо» – проблема соотношения объективной информации и субъективного авторского «я». Испанский филолог Н. Ладевезе сформулировал ее очень точно: «Объективизирующая риторика в языке информативных материалов» [61] . (В нашей науке утвердился более прямолинейный термин «манипулятивная риторика».) Анализируя как явление стиля так называемую «информативную непредвзятость», автор доказывает ложность этого утверждения продуманной нарочитостью объективности стиля материала, которая преподносится как личная позиция информирующего.

Сам автор стремится этим приемом создать у читателя психологическую убежденность в том, что информация не препарирована автором. «Особенность этого стиля, риторическая выразительность которого заключается в номинализации (субстантивации), состоит в вуалировании фигуры рассказчика, – пишет Н. Ладевезе. – Использование бюрократизмов, политических жаргонизмов, метафорического сочетания слов, придающего впечатление точности, – вот стилистические приемы, которые создают риторический эффект объективности» [62] .

Иными словами, он указывает речевые приемы, под прикрытием которых информаторы скрывают истинный смысл и направленность информации. И делается это тогда, когда «...нечего сказать и потому необходимо дополнить недостающую информацию, стимулируя то, чего нет, создавая видимость чего-то, что не делается, сообщая что-то, не сообщая ничего» [63] .

Автор такой информации, выдержанной в стиле «риторики искажения», не претендует на экспрессивность или эстетический эффект, а точнее – он против того, чтобы сообщение было воспринято как экспрессивная или эстетическая коммуникация. Его цель – казаться объективным. И все стилистические приемы и средства направлены на создание «эффекта объективизации».

«Объективизирующая риторика» – это та же псевдопублицистика, но на другой социальной почве. Автор объясняет происхождение сочетания «объективизирующая риторика» так: «Риторика, потому что речь идет о языковых приемах создания сообщения с целью вызвать определенный эффект в собеседнике. "Объективизирующая" – потому что таков результат, к которому она стремится: вызвать впечатление непредвзятости, безличности, хотя и притворной, безразличия, хотя и напускного, повествовательной дистанции, хотя рассказчик скрывается под искусственной маской своего языка» (Там же).

И вывод: перечисленные приемы приводят к стандартизации языка, употреблению стереотипных формул, повторяющих жесткие штампы на страницах различных газет. «Это, как правило, номинативные конструкции, характерные для специальной речи и профессиональных жаргонов, усвоенных в сфере массовой коммуникации, где они теряют свое собственное значение» (Там же). «Выразительная невыразительность», обезличенное использование языка для того, чтобы создалось впечатление, что сообщение написалось само собой, без помощи какого-либо субъекта.

Все это и приводит автора к убеждению, что информативная непредвзятость газет – фикция, а журналист, пытающийся с помощью приемов объективизирующей риторики создать такое мнение, прекрасно сознает «важность печати как социальной силы» и сам «берет на себя роль ее представителя» (С. 257).

В своих выводах Н. Ладевезе перекликается с уже цитировавшимся Л. Карретером: «...Журналист, вместо того, чтобы выполнять роль творческого посредника, ведет себя как посредник пассивный» [64] , «который стоит не на стороне читателя, а как раз на стороне тех, кто не хочет дать информацию этому читателю» [65] . И – обратим на это особое внимание – все доказательства перенесены в лингвистический план текста, с опорой на материальную базу языка.

Таков, по мнению обоих исследователей, стилистический механизм авторского влияния на читателя. Продираясь сквозь дебри слов, придавленный риторикой, он с трудом уже понимает, о чем идет речь. А журналист ловко «скрывается под искусственной маской своего языка» [66] .

Приемы «объективизирующей риторики» чрезвычайно интересны для изучения с позиций функциональной стилистики. Равно как и проблемы эволюции газетных жанров как защитной реакции печатных СМИ на оперативность телевидения и радио, не говоря уже об электронных изданиях [67] .

Это проблемы универсальные для журналистики, и в разных филологических школах накопился большой опыт их осмысления. Тем самым еще раз подтверждена практическая целесообразность научной разработки проблем композиционной поэтики публицистики в типологическом плане.

Лингвистическая теория композиции, пожалуй, самая поздняя из научных теорий о тексте. И это не удивительно, так как текст стал самостоятельным объектом лингвистического исследования сравнительно недавно. В основании теории – толкование компонентов композиции как сочетания лингвистических единиц, их составляющих. Лингвистический взгляд на композицию апробирован на материале художественной литературы, где связь жанровой принадлежности текста и авторского «я» признается необходимым условием анализа синтаксической композиции художественного текста [68] . Не вижу никаких «но» в том, чтобы соблюдать это условие и в функционально-стилистическом анализе публицистики.

Влияние теории композиции на формирование стилистики текста безусловно. Потому успешны и попытки рассматривать композицию художественного текста как объект лингвистического исследования [69] , что конкретизирует в лингвистическом плане концепцию В.В. Виноградова [70] .

Прав Ю.А. Бельчиков, утверждающий, что «непосредственная живая связь научного наследия Виноградова с современной русистикой определяется прежде всего тем, что идеи и труды ученого служат методологической базой развития некоторых основных научных направлений, импульсом в исследовании сферы лингвистического, вообще – филологического знания, в углублении традиционных тем, проблем или в поиске новых "поворотов" в них» [71] .

Еще глубже и интереснее его вывод о том, что развитие стилистики текста «предполагалось» в контексте общей стилистической теории Виноградова: «... концепция "трех стилистик" вовсе не исключает дальнейшее развитие теоретических и исследовательских аспектов стилистики как отрасли языкознания, в частности развитие, формирование "стилистики текста", вырастающей преимущественно на базе теории высказывания. Подтверждением гибкости виноградовской концепции "трех стилистик", приемлемости для нее "четвертой стилистики" – стилистики текста – служит прямое указание Виноградова на принципиальную возможность исследования разных форм и типов высказываний в рамках стилистики речи [72] ».

Все, что было сказано и, по мере возможности, достаточно кратко проанализировано на предыдущих страницах, – дань уважения и благодарности моим коллегам-филологам за их научный вклад в разработку и развитие лингвистической теории текста. Именно они подвели меня к мысли о возможности сделать следующий шаг – заняться исследованием лингвистической теории подтекста, которая легла в основу предлагаемой научному сообществу для дальнейшей дискуссии теории композиционной поэтики публицистики. Этот шаг оказался одним из самых сложных моментов всего исследования, так как связан с разрушением привычных представлений о подтексте как «скрытом смысле», «эзоповом языке» и т.д.