Чтение онлайн

Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности – о таком и думать жутковато.

– Фаддей должен покинуть колонию и не приближаться к ней более на пушечный выстрел. Пусть устроится на государственную службу. Посвятит себя служению обществу на посту какого-нибудь заведующего поставками подштанников. Должен же кто-то и подштанники пересчитывать, в самом-то деле. Де-факто этот человек – функция, как я теперь отчетливо вижу. Приспособим функцию к делу… но подальше отсюда.

– Ты многого требуешь, Егор.

– Только справедливости. Я очень реалистичен и сдержан.

– Что же… Я приму твои условия, а в ответ выдвину только одно. На должность попечителя колонии заступит Николай Фаддеевич.

Кто бы сомневался – выпускать такой жирный кусок, как колония, Гнедичи не намерены. Соколик Николенька, разгильдяй и пьяница… он тут, пожалуй, наопекает. Но с ним я, наверное, управлюсь. Скорее всего, он тоже как-нибудь запомоится, как его папенька. Яблоко от яблоньки…

– Согласен.

Интересно, зачем бабуле эти игры во власть? О душе бы подумать, в ее-то возрасте… И что означает этот монолит в основе ее личности? Обычно я интуитивно угадываю значение тех или иных компонентов, но тут…

– Зачем вам это все, Олимпиада Евграфовна? У вас же есть поместье на Урале? Ехали бы туда, провели бы остаток жизни в домашнем уюте… Честное слово, я не стал бы никак с вами воевать.

– И очень зря не стал бы, Егорушка, – бабуля тонко усмехается. – Тебя не учили, что жизнь – это бой? Я не аристократка, в отличие от вас всех. Простая земская девчонка с довольно слабым даром. Но я брала от жизни все – и не намерена останавливаться. Потому что сильные возвысятся, а слабые падут, Егорушка. Жизнь такова и никакова больше.

Где-то я это уже слышал, или, скорее читал… Плохо это или хорошо, а сам я не этого сорта герой. Пожимаю плечами и выхожу. Перевоспитывать бабулю уже поздновато. Буду искать, на чем она проколется, а до того времени придется как-то с ней и с ее амбициями уживаться.

* * *

– Настоятельно советую вам подумать еще раз, Егор Парфенович, – говорит штаб-ротмистр Надзорной жандармской экспедиции, тяжеловесно облокотившись о стол. – Распоряжаться вами я права не имею – по всем параметрам вы маг первой ступени, то есть остаетесь в ведении Тарской колонии, – штаб-ротмистр косится на пухлую пачку медицинского вида бумаг с таблицами и графиками, на составление которых его команда потратила часа четыре. – Но, учитывая уникальность вашего нового профиля, едва вы подадите прошение об условно-досрочном освобождении, Ученая Стража и жандармерия сойдутся в смертельной схватке за право принять вас на службу. Несмотря на временное поражение в правах, получите приличное казенное содержание. Повидаете страну, заведете полезные знакомства. А за первое же значимое достижение и судимость аннулируют. Ну, зачем вам чахнуть в этой убогой колонии с бесперспективными олухами? Вам бы не прогадать. Вы еще не жили! Вам надо только-только начинать.

Вежливо давлю зевок:

– Благодарю вас за участие, господин штаб-ротмистр. Но, как я уже говорил, прошение я подавать не намерен.

– Воля ваша, – разочарованно тянет штаб-ротмистр и принимается шуршать бумагами.

Видимо, за вербовку перспективного кадра ему перепала бы немалая премия. Предложение свое он сделал, как только я сказал о природе моего дара, и много раз повторял во время обследования. Меня долго и нудно сканировали, просвечивали, прослушивали – приборами, эфирными колебаниями, какими-то невнятными пассами. Я успел как следует все обдумать

Забавно – первые недели в колонии я был уверен, что попал в ад, и мечтал любой ценой вырваться отсюда. И вот, уже второй раз отклоняю предложение о полностью легальном освобождении. Причем сейчас даже отречения от фамилии не требуется. Но, как говорится в одном старом анекдоте, «есть нюансы».

Государева служба – это, конечно, разъезды, интересные знакомства, карьерные перспективы, да и наверняка вокруг неженатых опричников вертятся девицы в широком ассортименте. Но по существу – так ли это отличается от отбывания срока в колонии? Тем более с моим-то профилем. Не сомневаюсь, Государство заинтересовано в сборке разумных с определенными умениями и свойствами. Да, для применения родового дара требуется согласие вступающих в мену – однако под угрозой пыток или смерти разумный согласится на многое. Если я принесу присягу, кочевряжиться будет поздно – придется исполнять приказы. Как сказала по какому-то поводу моя тетка, «не давши слова – крепись, а давши – держись».

А потом, поступить на службу означает оставить родовые владения под управлением наивной Ульяны, которой Гнедичи вертят, как хотят. Допустим, когда-нибудь я вернусь сюда свободным человеком – но много ли к тому моменту останется от состояния Строгановых?

И еще это означает бросить под контролем бабули-психопатки горстку и так уже всеми брошенных подростков. А ведь каждый из них может стать великим магом – солью этого мира. Теперь, когда у меня появилась возможность неиллюзорно влиять на их судьбы…

А к жизни в колонии я уже привык. Тут главное – поставить себя. Многое предстоит изменить к лучшему, ну так я уже начал.

– У вас ко мне все, господин штаб-ротмистр? Обследование закончено? Я могу идти?

– Ну идите, господин Строганов, – вздыхает жандарм. – Раз счастья своего не понимаете – идите…

Пожимаю плечами. Я, может, и не понимаю своего счастья. Но точно не позволю другим понимать его за меня.

Спустившись с крыльца, сразу перехожу на бег – к ночи ударил морозец, в рубашке ощутимо так некомфортно. И жрать опять хочется, хотя жандармы и поделились со мной сухпайком. А ленивая задница Дормидонтыч так и не выхлопотал нам в холл чайник… совсем я его распустил с этими похищениями и инициациями, надо застроить.

Возле входа в наш корпус навстречу мне поднимается тонкая фигурка. От изумления притормаживаю, ботинки взметают свежий снег.

– Гланька? Ты что тут делаешь? Не замерзла?

Последний вопрос глупый – Алгая распространяет вокруг себя мягкое тепло. Едва она подходит, я словно в хорошо протопленное помещение попадаю.

– Я тебя дожидалась. Вот, ужин принесла. Присядем на минутку?

Эльфийка легко проводит ладонью – и снег со скамейки исчезает, поверхность становится сухой. Садимся, и Аглая ставит между нами сэндвич из хлеба с котлетами. Еда, должно быть, смерзлась в ледышку… глупая мысль, из рук Аглаи все выходит теплым, словно только что из духовки.

– Я хотела спросить… – говорит Аглая с необычной для нее робостью. – Этот смешной карлик, Сопля, все мне рассказал, даже несколько раз… Я знаю, от чего ты отрекся… ради меня? Ведь не… чтобы… ну, не поэтому?

– Ты канефна офэн крафивая, Глафька, – начинаю говорить с набитым ртом, потом беру паузу и дожевываю. – Но хватит уже смотреть на себя как на кусок мяса, а? Ты мерзко вела себя в последнее время. Но не потому, что ты конченая, или не потому, что ты имеешь ценность только из-за своих офигенских буферов, поэтому надо повсюду ими размахивать – иначе тебя просто не будут видеть. Это все ты сама себе внушаешь. Нет, на самом деле ты так себя вела, потому что это выбрала. И можешь выбрать по-другому.

– На самом деле, – Аглая смотрит на россыпь снега, мягко мерцающего в свете прожектора. – На самом деле я хотела сказать… я хотела попросить прощения за свои слова там, на танцполе.

– Принимается. И да, я тоже хочу попросить прощения. Тоже – за слова на танцполе.

Мы немного сидим молча – наблюдаем за кружением снежинок. Едва касаясь рыжих волос Аглаи, они тают. На ее лице – ни следа вульгарной косметики, только приглушенное сияние кожи. Так она выглядит даже ярче, чем в боевой раскраске.