Чтение онлайн

Весы – и еще мой голос. Замарать руки я ей не дам.

Но Шурик об этом не знает.

– Скоморох, – равнодушно произношу я, – ты слышал слова Аглаи Разломовой. Я, Егор Строганов, наследник рода Строгановых, предлагаю тебе сделку. Здесь и сейчас, при свидетелях, ты отдашь мне то, с помощью чего похищал разумных. Тогда… я клянусь, что постараюсь облегчить твой приговор.

– Да я вообще тут не при делах! – скрипит гоблин. – Поняли?

– Выбирай прямо сейчас, Скоморох. Да или нет?

– А-а, Моргот! Да! Да! Забирай! Она вообще не моя, мне подкинули!

Ловко шаря в карманах обмотанными цепями руками, Скоморох выкидывает на каменный пол белую дверную ручку. Не глядя, я знаю, что на ней выцарапана руна Ансуз. Хорошая штука – пригодилась бы форточку закрыть в медблоке.

– Вот ее и использовал, чтобы сюда проникать! К ящику и обратно. Всё! Какие вопросы еще?

– Сделка совершена, – произносит мой голос, который я слушаю со стороны. – И ее цена…

Левой рукой достаю из кармана спичечный коробок, который мне дал Степка. Открываю его, направив в сторону Шурика.

– Ее цена взята.

Закрываю коробок.

Шурик ворочается в цепях, потом начинает визжать.

– Э… э… Это чо вообще? Вы чего сделали, твари? Я… Что со мной не так?!

Опускаю ладонь Сопли.

– Цена уплачена, – хрипло говорю я и ему тоже, – и цена эта равновесна.

Бельма Сопли покрыты черными трещинами.

– Цена уплачена, – свидетельствует йар-хасут. – Фиолетовая «Мицубиси Эклипс», ха!

Кладу перед ним коробок.

– Твоя. А это сохрани для меня. По-соседски.

Призрачные весы исчезают, рассыпавшись невесомой пылью – сияющей, как стекло под лучами солнца, и черной, как уголь. Но я знаю, что они теперь всегда будут со мной – как бы в невидимом для всех кармане.

Плачет, лежа на полу, Шурик:

– Пятнадцать лет – каждый день по шесть часов треньки, каждый морготов день… Восемь операций на связках, массажи, чжурчжэньские техники… Подрезка сухожилий для гибкости. Голодовки, ледяные ванны… Тренировка болевого порога… Пястные кости ломал и заново сращивал! И… и где?

Аглая хлопает глазами. Спрашиваю:

– Все еще хочешь его убить? Из цепей он больше не выпутается. Никогда.

И поясняю со вздохом:

– Он больше не Скоморох.

– Убить? Да… Нет. Не знаю! – мечется Аглая. – Да хрен с ним, с этим… Егор, с тобой-то случилось?

Вздыхаю:

– Инициация. Вторая у меня за сегодня… А так – третья… Ну то есть, третья, но опять первая… Понимаешь? Сам не понимаю. Короче, щас у меня будет откат. Вот, уже начался… А ты меня даже до выхода не дотащишь, чертов контур, нашел, кого и от чего защищать…

Слабость – уже знакомая куда лучше, чем хотелось бы – накатывает удушливой липкой волной. Оседаю по стеночке, но на пол не падаю – меня подхватывает упругая волна теплого воздуха.

Огонь Аглаи способен не только обжигать.

– Все хорошо, Егор, – голос глубокий, теплый. – Я о тебе позабочусь. Вот только дороги не знаю…

– Я, я знаю! Я покажу! – суетится Сопля. – Со мной не пропадете!

Чуть улыбаюсь и позволяю себе провалиться в мягкую тишину.

И снова медблок – словно и не уходил никуда. Только Гундрука на соседней кровати больше нету. И не так дымом пахнет.

И день – в окно, в которое вчера тыкался носом Степка, светит солнце.

Присоски у меня на груди, конечно, снова на месте – Пелагея Никитична бдит, регламенты – наше всё.

Преодолевая желание вскочить и срочно побежать узнавать новости, прислушиваюсь к себе.

Что я? Кто я? Ощущения вот какие: словно мне вчера на голову надели мешок, а теперь опять сняли.

Снова чувствую ток эфира вокруг. Не просто чувствую, а могу зачерпнуть . Однако… воспринимается это совершенно иначе.

Раньше эфир для меня в первую очередь управлял воздухом, потоками ветра. Мне даже странным казалось, что для кого-то магия может быть иной. Эфир – почти равно воздух, логично же! Возмущая его и колебля, я мог устроить невесомый сквозняк или грозный смерч.

Теперь… потоки эфира налились весом, тяжестью. Но не все. Другие по-прежнему оставались тонкими, наилегчайшими. И это никак не было связано с воздухом, а было… с сутью вещей. То самое, о чем толковали йар-хасут! Я далеко не всегда понимал, что вижу. Но оно было , я мог его увидеть и оценить. Этакий узор бытия. Только, в отличие от воздушных потоков, я не мог этим манипулировать!…Или мог? Вчера же я что-то сделал…

Открывается дверь, в палату заглядывает Пелагея Никитична.

– Очнулся? Как самочувствие? Ну, Строганов, ты даешь! Ты, это самое, как его… чемодан с двойным дном, вот!

Пожалуй, не то, что хочешь услышать от доктора! Но вообще-то она права.

– Лежи, – произносит свою всегдашнюю мантру Пелагея Никитична. – Сейчас позову Макара…

Является наш Макар Ильич. Изрядно помятый, но бодрый. Линия бороды кривоватая: неделю, небось, не ровнял.

Жмет мне руку. Выпроваживает докторицу:

– Вы бы чаю поставили, Пелагея Никитична, а? Мы с вами чаю потом попьем…

– Чаю-то мы попьем, а вот с Егором у вас десять минут, не больше! – отвечает та. – Моя обязанность, как инициировавшийся в себя пришел, из Надзорной экспедиции специалистов звать! А не воспитателя… Тем более, тут такой случай!

А я, покуда они разговаривают… внезапно кое-что понимаю. Это у неживых объектов суть вещей неподвижна. А вот у разумных… Я вижу в эфирном поле некоторые блоки , и значение этих блоков мне непонятно. Но они… могут двигаться.

– Пелагея Никитишна, – говорю я с койки, пока женщина не ушла, – а вы, получается, ночь плохо спали?

– Да уж, – фыркает докторица, – твоими молитвами, Строганов.

– А хотите, – я говорю наобум, но уверен, что всё получится, – а хотите, я вам недосып уберу? Ну то есть, не уберу, а поменяю… Хотите?

– На что это ты его поменяешь? – удивляется та.

А и правда, на что? Вон, у Немцова точно такой же недосып и усталость… Можно, конечно, эти два недосыпа поменять местами – если оба, и Пелагея, и Макар, согласятся, – но толку-то? Шило на мыло, в лучших традициях йар-хасут.