Чтение онлайн

Вдруг Левка Задов резким движением повернулся к дверям. В балаган быстрыми шагами вошел высокий и тощий как жердь, заросший бородой человек. Он подошел к Левке и, бросив по сторонам быстрый взгляд, зашептал ему на ухо.

Левка нахмурился. На его низеньком лбу взбухла синяя жила.

— Да шо ты, Гуро?.. Золотой, говоришь? Да как он, цуцик, смел без меня!.. Ну, погоди, элемент! Я до тебя доберусь, — заключил он, багровея… — Где он?.. В штабе? Хорошо, я сейчас.

— Мне покуда можно идти? — спросил Гуро.

— Иди.

Гуро, чуть сутулясь, вышел из балагана.

— Чего он, братишка? — спросил Щусь.

— Да там одну штуку ограбили. — Левка Задов поморщился. — А я было только себе ее приглядел.

Он подмигнул маникюрше и, ступая вразвалку, направился к выходу.

Одноглазый парень, который наблюдал всю эту картину, отскочил от двери и, скрывшись в толпе, пошел вдоль балагана. Навстречу ему с музыкой и пьяными криками медленно подвигалось шумное шествие. Впереди всех, высоко вскидывая ноги, отплясывали чертовского гопака два голых до пояса человека. Один из них, с белыми шрамами на искромсанном шашкой лице, был в цветных женских чулках с голубыми подвязками и шелковых трусиках; на другом, чубатом, белели пышные, как морская пена, кружевные панталоны, из которых выставлялись его черные волосатые ноги. Пляшущим подыгрывали гармошка и бубен. Позади со смехом и криком валил кучей народ.

— Швыдче! Швыдче! — кричал идущий рядом старый махновец. — А ну, а ну, хлопцы!.. Вот так гарно! — Видимо, очень довольный, он хохотал и, приседая, хлопал себя по коленкам. — А ну, гуляй за мои! — распалясь, крикнул он, вынимая из кармана и бросая под ноги пляшущим два золотых.

Одноглазый парень, улучив момент, быстро схватил откатившуюся в сторону монету и сунул ее за щеку. Но его движение не ускользнуло от пляшущих. Они с криками бросились на него.

— Ты шо, сука, паразит, зачем гроши узял?

— Не брал я!

— Не брал? — Послышался хрясткий удар. Чубатый, в панталонах, сидел верхом на одноглазом и, засунув черные пальцы ему в рот, отдирал щеку. Другой, зверски выкатив глаза, тузил его кулакамш Острый крик прорвал воздух.

— Бьют!..

— Где, кого бьют?

— Афоньку Кривого!

— Стой! Не бей, он мне кум!

Несколько человек бросились в общую свалку. Вокруг слышались хриплая ругань, шумное дыхание. Над кучей тел взлетела рука с гранатой. Смотревшие на драку шарахнулись в стороны.

Грохот пулеметной стрельбы, раздавшийся в эту минуту на противоположной стороне площади, почти не произвел никакого эффекта. В «армии» Махно это было обычным явлением. Стреляли по любому случаю: и в знак сбора, и для выражения восторженных чувств, и просто так — по пьяному делу. Стрелял тот, кто-только хотел. Однако некоторые все же подняли головы и посмотрели по сторонам с таким видом, словно хотели спросить: кого, мол зовут? В глубине площади стоял на тачанке большой толстый человек с непомерно маленькой головой и, размахивая длинными руками, что-то кричал.

— Братишки! — позвал старый махновец. — Жаба народ кличе. Треба идти.

Толпа повалила к тачанке. Вместе со всеми как ни в чем не бывало зашагал Афонька Кривой.

Несколько сот человек окружили тачанку. Все смотрели на Левку, ждали, что-то од скажет.

— Братишки! — крикнул Левка Задов. — Мой помощник Кобчик сегодня ночью произвел самочинный обыск и взял вот эту штуку.

Толпа ахнула. Махновцы жадными глазами смотрели то на Левку, который, высоко подняв руку, держал наманикюренными пальцами золотой портсигар, то на стоявшего у тачанки тщедушного человека с бледным лицом, которому маленький нос с горбинкой действительно придавал сходство с кобчиком.

— Шо ему за это полагается, элементу? — спросил Левка зловеще.

Площадь молчала.

— Шлепнуть его! — спокойно сказал Афонька Кривой.

— Не надо!

— Пустить!

— Расстрелять! — на разные голоса закричали в толпе.

Левка Задов махнул рукой в знак того, что решение принято, сунул портсигар в карман и с довольным видом полез с тачанки.

— Ну, пошли, милый! — ласково сказал он, подходя к Кобчику и легонько выталкивая его из толпы.

Кобчик прянул в сторону, бормотнул что-то, хватаясь за тачанку.

— Ты шо, милый, боишься? Не бойся, миляга, больно не будет. Я тебя по старой дружбе так шлепну, шо и маму сказать не успеешь. Чистое дело, — успокаивал Левка.

Кобчик затрясся всем телом и, уцепившись за тачанку, залился отчаянным криком.

Левка нахмурился. Его мощная челюсть угрожающе выставилась.

— Ну, хватит! — резко сказал он. — Пошли, цуцик! Не будем волынить.

Схватив упиравшегося Кобчика за шиворот, он оторвал его от тачанки и поволок из толпы.

Спустя некоторое время у крайних хат хлопнул выстрел.

— Ишь, сволочи, не поделили! — сказал Афонька, посмеиваясь.

— Да уж Жаба… это такой… — говорили махновцы. — Своего не упустит… Вот и заимел портсигар.

Толпа расходилась. Внезапно в глубине выходившей на площадь улицы произошло движение. По улице с грохотом мчались тачанки.

— Батько! Батько приехал! — завыла толпа, бросаясь навстречу Махно.

Афонька, растопырив локти, ершом пробирался к окраине площади. Грубо толкал встречных и поперечных. Еще во время драки ему подбили здоровый глаз; он плохо видел и, потеряв направление, выбрался к окраинным хатам, когда тачанки уже проехали. Все же Афонька успел увидеть, как на крыльцо небольшого дома поднимался маленький человек в черном пиджаке, перехваченном сверху ремнями. Он был в черной папахе и в высоких сапогах со шпорами. Этот человек был Махно…

Еще задолго до гражданской войны анархист Нестор Махно, сын мясника, снискал себе зловещую славу. Начав с мелких ограблений чужих погребов в компании сельских хулиганов, он вскоре перешел к организованным налетам. Благодаря подозрительной дружбе с полицией многое сходило ему с рук. Но вот в начале 1906 года он организовал нападение на Бердянское уездное казначейство. Во время налета он произвел тройное убийство, захватил кассу и скрылся. Выданный одним из участников, Махно был приговорен к бессрочным каторжным работам, где за неповиновение его наказывали карцером и плетьми. За попытку к бегству он был бит нещадно и закован в цепи.

В 1917 году по общей амнистии Махно был освобожден и приехал в Гуляй-Поле, где вскоре приобрел широкую известность под именем батьки Махно.

Маленький, с чисто выбритым, чуть тронутым оспой землистым лицом и длинными жесткими волосами, падающими на узкие плечи, Махно напоминал переодетого монастырского служку, заморившего себя постом. По первому впечатлению это был туберкулезный больной, но никак не грозный атаман. Однако трудно было найти человека, равного ему по жестокости. Неизмеримое болезненное тщеславие одолевало Махно, и он не терпел вблизи себя людей, стоявших выше его. Не было той подлой хитрости, лжи и жестокости, на которую он не пошел бы для уничтожения не угодных ему.