Чтение онлайн

Вы знаете, я думаю, даже Борис Николаевич Ельцин, наше первое лицо, не предполагал, что в августе может случиться ГКЧП и что после этого создастся такая опасная ситуация. Едва ли кто предполагал. И мы, честно говоря, уехали в отпуска, уехали в довольно спокойном состоянии, потому что понимали, что Союзный договор фактически завизирован и будет подписан, а мы осенью как бы с нуля начнем свою новую жизнь и работу.

Когда мы говорим об этом историческом отрезке, всякий раз возникает один и тот же очевидный и естественный вопрос, и я задавал его всем своим собеседникам. Ситуация 1991 года во многом уже могла расцениваться как чрезвычайная и в политическом, и в экономическом, и в социальном плане.

Сейчас много говорят о том, что если бы тогда у союзного руководства хватило бы воли, чтобы ввести элементы чрезвычайного положения в стране или в каких-либо отдельных ее регионах, но только не в результате какого-то там «гвардейского мятежа» или путча элит, а в результате системного решения, то ситуацию можно было бы выправить. Мы знаем, что новый глава союзного правительства (тогда он назывался премьер-министром СССР) Валентин Павлов был горячим сторонником чрезвычайных мер и просил для себя у союзного парламента чрезвычайные полномочия. Есть свидетельства, в том числе Председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова, в которых утверждается, что сам Горбачев говорил о необходимости разработки мер для введения чрезвычайного положения в стране еще весной 1991 года.

Как вы думаете, привели бы к чему-нибудь пристойному эти вот чрезвычайные меры союзного руководства? Хватило бы ему воли для их реализации и были ли в этом хоть какой-нибудь смысл и здравый резон?

Я вообще-то противник всяких силовых мер, особенно в период, когда страна бурлит, потому что это всегда очень большая опасность гражданской войны. И я думаю, что это могло реально создать условия для гражданской войны, потому что страна действительно бурлила и силой ее уже было очень тяжело остановить, почти невозможно. Они ведь попробовали в Литве, попробовали в Латвии, попробовали в Грузии, до этого пробовали во многих точках. И видели реакцию страны, что, конечно, останавливало и не давало им возможности действовать в полную силу.

Но самое главное – в армии начались процессы, грозившие развалом самой армии. Это реальные в общем-то вещи, которые в конечном итоге были предвестниками гражданской войны. Поэтому я думаю, силовой вариант не прошел бы никак. Если бы прошел, то очень большой кровью, и что было бы дальше – я не очень понимаю: средств у нас никаких не было, а зарубежье, я думаю, в этих условиях отказало бы в какой-либо помощи. И это была бы катастрофа. И Горбачев это хорошо понимал.

Поэтому так и не решился на чрезвычайные меры…

Поэтому и не решился. Видимо, его предупредили, что будут помогать, если мы все-таки встанем на другие рельсы своего развития. И действительно, как только Запад почувствовал, что мы встаем на рельсы демократии и, главное, рыночной экономики, деньги нам стали давать. Это потом было видно по России. Но тогда положение было очень тяжелое.

Мне кажется, в этих условиях нужно было думать о некой консолидации с республиками, прежде всего с Ельциным. Расхождения были уже настолько непримиримыми, настолько сильно стороны были разведены, что люди начали группироваться – по ту и другую стороны.

Вот эти патриоты все время выступали с заявлениями, не отдавая себе отчета в том, к чему призывают. Это были явные призывы к применению силы. Люди не понимали, видимо, что 70 лет мы жили в режиме гражданской войны. Тихой войны, но она всегда была: одна часть населения, общества уничтожала другую часть общества. Опять они к этому призывали – к открытому насилию.

Во многих воспоминаниях и свидетельствах тех лет, в описании атмосферы и настроений, кроме прочего, содержится одна очень важная и заметная деталь – ощущение безвременья. Вы, должно быть, сами помните.

Быть может, желание сильной руки, неких более жестких мер было связано с тем, что за пять с лишним лет перестройки все здорово устали от этой вседозволенности, от тех часто разрушительных процессов, которые происходили в республиках и в различных регионах Российской Федерации? Мы с вами помним, что в какой-то момент, в том же 1991 году, о суверенитете торжественно объявила Иркутская область. Ну бред же… Так вот, может, эта вседозволенность, это ощущение безвременья заставляли многих, кому в общем судьба страны была небезразлична, думать на этот предмет и подталкивать власти, руководство страны к более жестким шагам?

Насколько я знаю, мы все время (и Борис Николаевич тоже) все-таки стремились к согласию с союзным руководством. И когда мы каждый раз спотыкались, встречали непонимание и не только непонимание, а противодействие, в том числе и законодательное, тогда мы вынужденно настраивали себя на более агрессивный режим отношений с Союзом.

И когда я говорил, что Горбачеву нужно было больше думать о консолидации, я имел в виду вот что: если бы ему удалось консолидировать и объединить свои силы с российским руководством и российским парламентом, я думаю, ситуация в стране была бы иная. Союзные республики смотрели на нашу борьбу и уже строили свои какие-то планы и, видимо, ждали, когда же кто-нибудь в этой схватке выиграет…

Есть здесь одна тонкая и малоприятная деталь. Я за последнее время успел переговорить с большим количеством людей, которые были свидетелями и участниками этих переломных событий, во многих воспоминаниях и комментариях тех лет об этом тоже прямо говорится. К сожалению, так сложилось, что очень многое, непозволительно многое в непростом процессе принятия решений зависело от эмоциональной, психологической и слишком человеческой составляющей того самого конфликта Горбачев – Ельцин. И выражалось это в том, что часто решения принимались не на основании политической целесообразности или там соображений здравого смысла, а из какой-то мелочной мести, из желания ущипнуть, ущемить главного противника по противостоянию. Разве не так?

К сожалению, да. Но я должен твердо сказать, что в действиях Бориса Николаевича все-таки самым главным основанием всегда была Россия. Самое главное было – продвижение вперед того, что мы задумали в парламенте, в правительстве Российской Федерации. И он действовал как ледокол, раздвигая все препятствия. Это главное, и его отношение к Горбачеву не проявлялось в той степени, о которой сегодня так много говорят.

Да, у него было к нему отрицательное отношение, потому что он доставил ему много очень болезненных моментов и неприятностей в жизни, несправедливых, порой даже грязных, о чем мы знаем. И, естественно, это сказывалось, но не в большой политике, не в больших делах. Он, естественно, всегда очень резко отвечал на все то, что делал Горбачев, если это препятствовало развитию России. Если же говорить об инициативе, то она должна была, на мой взгляд, идти, конечно, от Горбачева.

И еще один момент. Когда случился ГКЧП, первый, кто пришел на выручку Горбачеву, был Ельцин, хотя он мог поступить иначе. Он тогда сказал, что у него нет ни намерений, ни желания встать во главе Советского Союза: «Для меня главное – Россия».

1 июля 1991-го была распущена Организация Варшавского договора [26] . А примерно за полтора года до этого лидеры СССР и Соединенных Штатов Америки объявили об окончании холодной войны. Вы помните наверняка, что произошло это в ходе памятной встречи на Мальте в декабре 1989 года [27] . Сам факт такого тихого роспуска Организации Варшавского договора означал завершение целой эпохи в Европе, да и в мире тоже. Принципиально изменились геополитические контуры, и это событие, этот роспуск окончательно закрепил, можно сказать, новую реальность. А новая геополитическая реальность сопровождалась, как мы с вами уже вспоминали, нарастающей зависимостью страны от внешних ресурсов, что в свою очередь означает кардинальное ослабление позиций СССР в глобальном контексте.