Кончина СССР. Что это было?
Шрифт:
Как российское руководство отнеслось к этому событию или тогда было не до того? Помните ли вы реакцию российских лидеров на все эти геополитические перемены или в то время актуальны были другие приоритеты?
Нам тогда, в 1989-м, в 1990-м и в 1991-м, было не до этого… Конечно, мы все реально почувствовали, когда Россия осталась одна, когда на первом заседании СНГ было принято решение, что Россия является правопреемником всего того, что скопилось у Советского Союза, в том числе и долгов, а их, по-моему, было 120 или 150 миллиардов долларов [28] . Сумасшедшие деньги, конечно. Но Ельцин тогда очень разумно рассудил: «Мы деньги берем на себя, но тогда мы забираем и всю внешнюю собственность СССР».
28
По оценкам Министерства экономики Российской Федерации, совокупный внешний долг СССР к моменту распада (т. е. на начало 1992 г.) составлял 123,8 млрд долларов США.
Что касается ваших вопросов, то, честно говоря, у нас была другая головная боль. Ядерные боеголовки оказались в других республиках, и надо было сделать все, чтобы либо создать единое командование и таким образом оставить их под нашим присмотром, либо все это как-то перевезти в Россию, что Ельцин и сделал. Тогда Шапошников [29] возглавил, как вы помните, единое командование, которое в конечном итоге распалось, но при этом все боеголовки потихонечку перевезли на территорию России.
29
Евгений Иванович ШАПОШНИКОВ – маршал авиации, последний министр обороны СССР (август-декабрь 1991). Во время событий 19-21 августа 1991 г. открыто выступил против использования армии при штурме Белого дома. В феврале 1992 г. назначен главнокомандующим Объединенными вооруженными силами СНГ и находился на этом посту до августа 1993 г., с какового момента деятельность органа была фактически заморожена.
Владимир Соловьев, Елена Клепикова «Борис Ельцин. Политические метаморфозы»
Они были зациклены друг на друге – к тому времени Горбачев на Ельцине в большей мере, чем наоборот. Те, кто встречался весной… с Горбачевым, рассказывали, что он буквально помешался на Ельцине – тот для него был как бельмо на глазу.
Борис Ельцин «Записки президента»
Трудно сейчас сказать, что могло бы получиться из этой новоогаревской концепции. Быть может, это была бы самостоятельность на словах, а не на деле, и трения России с союзным правительством все равно были бы неизбежны. И все-таки наше расставание с СССР происходило бы гораздо более мирно, безболезненно… Мы с Горбачевым вдруг ясно почувствовали, что наши интересы наконец-то совпали, что эти роли нас вполне устраивают. Горбачев сохранял свое старшинство, я – свою независимость. Это было идеальное решение для обоих.
Сергей Станкевич. Из воспоминаний, опубликованных в газете «Взгляд» 15–19 августа 2011 г.
Горбачев шел на уступки, и в конце концов был предложен Союзный договор, фактически очень близкий к ельцинской версии… Казалось бы, у Ельцина были все основания торжествовать, но он был недоволен. При разборе новоогаревских итогов Ельцин так сформулировал свои опасения: «Да, мы настояли на версии “Союза государств”. Но Союзный центр сохраняется, и во главе его по-прежнему Горбачев. До сих пор мы атаковали. Теперь инициатива будет на стороне Горбачева. Он будет пугать остальные республики, что без него они с амбициями России не справятся… Кроме того, Горбачев теперь не будет ни за что отвечать – все проблемы населения лягут на нас. Мы будем вязнуть в проблемах, а он – набирать очки. Он многое отыграет назад… Договор вроде бы надо подписывать. Но мы можем подписаться под своим приговором».
Егор Гайдар «Гибель империи»
К весне 1991 г. для М. Горбачева становится очевидным, что сохранить империю силой невозможно. Последовавший в марте – июле 1991 года политический поворот – союз с лидерами республик, направленный на радикальную трансформацию государственного устройства СССР, – это наглядно подтверждает. Во время переговоров в Ново-Огареве… Горбачев пошел на ключевую уступку лидерам республик, по существу подводящую черту под историей СССР как единого государства, согласился на идею одноканальной системы налогообложения, при которой Союзные власти оказываются полностью зависимыми от властей республик в ключевом вопросе – финансировании государственных расходов. По сути, это было решение о роспуске империи, дающее надежду на ее трансформацию в мягкую конфедерацию.
Борис Ельцин «Записки президента»
Мы наконец-то стали встречаться неофициально. В этих конфиденциальных встречах иногда принимал участие и Назарбаев. 29 июля 1991 года в Ново-Огареве состоялась встреча, которая носила принципиальный характер. Михаил Горбачев должен был уезжать в отпуск в Форос.
Сразу же после его возвращения из Крыма на 20 августа было назначено подписание нового Союзного договора… Все шло нормально, но, когда коснулись тем совсем конфиденциальных, я вдруг замолчал. «Ты что, Борис?» – удивился Горбачев… Я сказал тогда: «Пойдемте на балкон, мне кажется, что нас подслушивают». Горбачев не слишком твердо ответил: «Да брось ты», – но все-таки пошел за мной… Я стал убеждать президента, что, если он рассчитывает на обновленную федерацию, в нее республики войдут только в том случае, если он сменит хотя бы часть своего самого одиозного окружения. Кто поверит в новый Союзный договор, если председателем КГБ останется Крючков, на совести которого события в Литве? Или министр обороны Язов: разве может быть в новом содружестве такой «ястреб» из старых, отживших уже времен? Меня поддержал Нурсултан Назарбаев, сказал, что надо обязательно сменить министра внутренних дел Пуго и председателя Гостелерадио Кравченко. Потом добавил: «А какой вице-президент из Янаева?!» Михаил Сергеевич сказал: «Крючкова и Пуго мы уберем». Все трое единодушно решили, что после подписания договора необходимо поменять Валентина Павлова, тогдашнего премьер-министра… «Другие кандидатуры вместе обсудим после 20 августа», – закончил Горбачев разговор.
Итак, Новоогаревский процесс и новый Союзный договор, готовый к подписанию. Мы уже коснулись вопроса, был ли шанс сохранить СССР посредством этого процесса и этого договора. Но возникает все время впечатление, что во всем этом было некоторое лукавство.
Сергей Александрович, нет у вас ощущения какой-то неправды или не до конца правды? Подозрения, что во всем этом процессе и его результате была заложена некая ловушка? Все ведь уже понимали (за исключением разве что кое-кого из больших союзных начальников), что СССР обречен и никаких достроенных или там перестроенных союзных конструкций всерьез и надолго больше не будет.
Я думаю, что мало кто в тот период предполагал или по крайней мере предвидел дальнейшие шаги после подписания Союзного договора. Ельцин правильно заметил: Горбачев получал как бы свое верховенство. Ельцин получал независимость. Но что за этим стояло, ни тот, ни другой, по-моему, не знали. Ну, Борис Николаевич предполагал, конечно, что России развязывают руки и мы имеем возможность переходить к экономическим и политическим реформам. Это совершенно было очевидно. Потому что у нас уже был готов пакет законов, направленных именно на это.
А вот что будет с Советским Союзом, особенно в том его экономическом состоянии, я думаю, мало кто понимал. Откуда центр будет брать деньги, когда все передается республикам? То, что демонтировался не Советский Союз, а демонтировалась империя с ее привычками, с ее, так сказать, навыками, было совершенно очевидно. Но тот Советский Союз, который оставался… Нужно было очень четко прописывать вещи, относящиеся к ведению Советского Союза. Горбачев не раз об этом говорил: оборона, связь, космос и прочие вещи. И это правильно.
Но будущего никто не видел, поэтому, естественно, это создавало ощущение чего-то такого нетвердого, неустойчивого. И, я думаю, это ощущение было у всех, оно было и у Горбачева. Мне кажется, все они вздохнули с облегчением или хотели вздохнуть с облегчением, что прошли вот этот очень трудный этап разногласий.
Но какое содержание за этим этапом стояло, никто не понимал до конца.
Я думаю, что никто не знал. Все нужно было начинать с нуля, и это создавало ощущение неуверенности, ненадежности, лукавства.
Это важное замечание, оно многое ставит на свои места. Но все-таки не удалось ведь удержать союзную конструкцию ни в каком виде – ни в имперском, ни в обновленном. И многим современникам было понятно, что не удалось бы…
Между тем сегодняшнее руководство страны начало вдруг давать запоздалую оценку или выражать свое отношение к тому, что произошло в 1991 году, характеризуя распад СССР такими речевыми фигурами, как «геополитическая катастрофа», «страшная беда», «большая трагедия» и так далее. В таких вот тонах видятся нынешней российской власти события тех давних лет. С чего вдруг, к чему? Какое содержание, какой посыл, какие цели стоят за этой оценкой, как вам кажется?
Любая власть стремится к тому, чтобы ей доверяли, чтобы ее любили, чтобы ее высоко ценили. Поэтому, когда жизнь систематически улучшается, когда мы видим жизненный рост людей, то, вообще говоря, не нужны никакие дополнительные пропагандистские усилия для того, чтобы люди благодарили власть за это. Но, когда что-то не получается, тогда начинаются ограничения, и с этими ограничениями связана необходимость объяснений. И когда начинают объяснять, прежде всего ссылаются на то, в каком состоянии все это досталось: власть, государство и прочее.
Так говорит не только нынешняя власть, так говорили во все времена. И Сталин всегда ссылался на то, что при царизме было хуже, а нам досталась разрушенная после гражданской войны страна, и так далее.
| Ядерные боеголовки оказались в других республиках, и надо было сделать все, чтобы либо создать единое командование и таким образом оставить их под нашим присмотром, либо все это как-то перевезти в Россию. |
Но к «лихим» и буйным 90-м, не считая возникающих время от времени всплесков общественного порицания, отношение вроде бы сравнительно нейтральное. Было и было… Впрочем, это вполне объяснимо: нет необходимости доказывать, что не будь буйных 1990-х, не было бы сытых и благополучных 2000-х. На это ума хватает. А вот к тому, что произошло в 1991 году, к распаду СССР, отношение совершенно однозначное – как к трагедии, как к беде, как к тому, чего не должно было произойти. Вот откуда корни этих стенаний?
Я попробую объяснить. Во-первых, я бы не хотел, чтобы в ходе нашего разговора создалось ощущение, что у нас все было хорошо. Мы сделали очень много ошибок, грубых ошибок. И Борис Николаевич Ельцин, и Верховный Совет, и депутаты, и я как депутат и как руководитель Администрации Президента. Конечно, у нас было много ошибок, которые были порождены порой незнанием, порой недостатком информации, порой нехваткой опыта, порой жестким противостоянием.
Но что касается гибели Советского Союза, то эта катастрофа будет нас преследовать еще много-много лет, потому что нормальная экономика, особенно потребительская экономика, может работать при определенном числе потребителей, скажем так. Неслучайно все страны работают на расширение рынка. Потому что расширение рынка – это стабильность, это устойчивость, и, когда наступает кризис, можно спокойно его пережить, как это сделал Китай, как сделала Индия в 1998 году. Наверное, главная причина неудач горбачевской перестройки состоит в том, что нужно было начинать с создания рыночной экономики, введения частной собственности и создания рыночного пространства и его расширения. А мы потеряли даже то, созданное в советское время, рыночное пространство.