Чтение онлайн

— Этот человек лучше шамана бьет в бубен.

— Не шаман ли сам?

— А-я-я, смотрите, как танцует!

После танца шаман сам надел пояс — янгпан, сидя, тихо запел, изредка ударяя в бубен. Потом встал, прошел круг и неистово закружился в танце — все поняли, в шамана вселились его сэвэны — духи, и он отправился на поиски беглецов. Шаман кружился, прыгал и пел:

— Озера как бусинки на их пути, реки как нитки между ними…

— К востоку от нас, к западу? — спрашивал Баоса.

— Озера как бусинки, лодка как игла, — продолжал шаман.

«Куда же это они бежали? — ломал голову Пиапон. — Не туда ли, куда мы за берестой ездили? Там много озер: Шарга, Джалунское… как бусинки озера, река… Может, это озеро Болонь, потом по реке Симин, цепь озер… Где же это? Мало ли по Амуру озер, где же это?»

Шаман кончил гадание. Он в изнеможении опустился на нары, ему помогли снять шаманскую одежду, дали закурить.

«Где же они? Где? — думал Пиапон, с опаской поглядывая на шамана. — Дал понюхать кусок мяса, а в рот не положил. Подразнил только».

На следующий день преследователи продолжали путь вниз по правой стороне Амура, заезжали в стойбище Туссер, Хунгари, в русское село Вознесеновку, переехали на левый берег, заехали в стойбище Падали, побывали на озеро Падалинском, поднялись до стойбища Омми, поездили по озерам, заливам, ночевали у гостеприимных родственников, расспрашивали всех встречных, но не могли наткнуться на след беглецов.

«Столько людей всюду, не может быть, чтобы они не столкнулись с ними», — думал Пиапон.

Поднимались по левому берегу Амура и на шестой день, усталые, измученные, приехали в стойбище Болонь, находившееся против Малмыжа у входа в озеро Болонь. Как в каждом стойбище, их вышло встречать все население; мужчины, побросав недовязанные сети, недовитые веревки, шли на берег послушать новости, расспросить о своих родственниках. Охотники не выезжали в это лето в дальние поселения, о новостях в других стойбищах слышали только от приезжих, и потому понятна была их тяга к гостям. Баоса спешил, он коротко отвечал на вопросы, сообщил о здоровье, житье-бытье именитых соседей: шаманов, известных охотников, рыбаков, прославившихся когда-то чем-то старцев.

Оставив на берегу сыновей, он поднялся на круто обрывавшуюся к протоке террасу, по которой гуськом тянулись покосившиеся фанзы, амбары, пустые сушильни юколы. За стойбищем начиналась пологая сопка, по ней к облакам шагали зеленые клены, липы, почти черные в пасмурный день кедры. Вершину сопки накрыли серые облака.

Баоса отогнал набросившихся на него собак и вошел в большую просторную фанзу-лавку китайского купца У. Никто из охотников ни в Болони, ни в Нярги не звали китайца полным именем, всем нравилось это короткое запоминающееся У.

Фанза-лавка была пуста, хозяин, видимо, находился в соседней фанзе, где он жил с двумя женами-нанайками и с тремя детьми, как вылитые похожими на него. Баоса сел возле дверей, он часто на этом месте поджидал торговца. У никогда не закрывал свою лавку на замок, достаточно было подпереть дверь палкой, как делали все нанай, и уходи спокойно домой: ничего не исчезнет из лавки. Наконец явился торговец. Это был высокий длиннолицый человек с такими же косичками, как у всех нанай, только черты лица, крупный нос, открытые глаза выдавали в нем китайца.

— Бачигоапу, мапа, — поздоровался торговец. Он хорошо говорил по-нанайски. — Чего ты не вошел чай пить, видел я, как ты прошел в лавку, хотел старшую жену Супсэ за тобой послать, да подумал — может, ты торопишься.

Торговец У всегда был вежлив, разговорчив. Баоса не помнит, чтобы он когда вспылил, накричал на кого-нибудь, а по своему положению он должен был это делать, потому что охотники ни в один год не могут с ним полностью расплатиться. Сам Баоса каждый год сдает много пушнины, подсчитывают — долг погашен, но на крупу, сахар, водку, мануфактуру ничего не остается. Баосе приходится вновь влезать в долги: не оставишь же семью голодной. Китаец сердечный человек, он всегда припомнит про невесток, внуков и пошлет им гостинец. Это старому охотнику нравится. Баоса помнит и другого торговца, который был раньше У, тогда, когда русские на Амуре входили только в силу. Тот был злой человек, он избивал охотников, отбирал жен, дочерей-подростков и насиловал их. Вредный был человек, про него и вспоминаешь-то, как про вчерашнюю бурю. Хорошо, что его русские выгнали.

— Какое дело тебя привело к нам? Товары какие надо, может, крупы?

— Нет, не надо.

— Ты не бойся, Баоса, у тебя небольшой долг. Недавно наш Лэтэ Самар в тайге был, говорит, богатый урожай орехов ожидается, если орехи будут, белка обязательно будет. Чего ты боишься, впроголодь нельзя летом жить, где силы возьмешь на зимнюю охоту?

— Ты обожди, я сам знаю, брать мне или не брать чего.

— Да ты не возьмешь, уже вижу…

— Это мое дело…

— Охотники что-то пошли жидковатые, сам предлагаешь — и то не берут. Ты, Баоса, боязливый стал.

— Ничего не боязливый, у меня другое дело.

— Выдумываешь, никакого дела нет.

— Хорошо, я возьму у тебя крупы и муки, только ты мне скажи, у тебя был Ганга Киле?

— Что ему, оборванцу, у меня делать? Он у русских пятки лижет, его кругом русские торговцы обманывают, а он все к ним ходит.

«Сволочь ты, Ганга! — подумал Баоса. — Вот как ты ищешь своего сына, за шесть дней до Болони не добрался. Ну погоди!»

— Сын его не приезжал? Пота, младший сын.

— Не приезжал. Так, чего возьмешь? Сколько?

«Не приезжал. Куда он мог деться, не мог он сквозь землю провалиться. Надо у людей спрашивать, птицы по воздуху летают и то на глаза людям попадаются, а Пота не мог исчезнуть без следа…»

Баоса глядел на выставленные разноцветные ткани. Какие красивые халаты вышли бы из них! Себе он облюбовал черную дабу. Сшил бы из нее зимний халат для охоты, крепкие штаны, наколенники. Добрый материал, надолго бы хватило. И тут Баоса поймал себя на мысли, что эту дабу, да и много другого нужного ему материала он мог бы купить, если бы Пота заплатил тори за Идари. Баоса обкраден! Немыслимое дело, фанзы и амбары открыты, богатая лавка китайца никогда не запирается, но не было случая, чтобы пропала какая вещь из фанзы, амбара или лавки. А тут у него среди белого дня украли такую ценность — дочь. «Идари должна была без тори уйти в дом Гаодаги, обмен не получается. Гаодага будет у меня требовать тори за свою дочь Исоаку. Да, выходит, я ограблен Потой. Ну, нет, Пота, я тебя разыщу, я тебя, вора, на дне Амура разыщу!»

— Что с тобой, Баоса? — встревожился китаец. — Что ты будешь брать?

— Я домой не еду, груз не могу возить, не возьму…

— Ты, Баоса, еще обманщиком стал.

— Не называй Баосу обманщиком, слышишь? Я всю жизнь честно живу. Чтобы заткнуть твой рот, я возьму крупу и муку.

— Не сердись, Баоса, зачем сердиться? Сам же виноват: то беру, то не беру — вот и я. Да ладно, мы же друзья…

Баоса самодовольно закурил трубку, крикнул из дверей лавки сыновьям, чтобы те пришли за продуктами. Вернувшись на берег, он встретился со старыми друзьями Лэтэ Самарой, Дэрки Ходжером, Питросом Бельды, с которыми не раз встречался за годы жизни и на рыбалке и на охоте, раза два даже ездил с ними в китайский город Саньсин. Собрались и мужчины из рода Заксор.

— Оставим все дела, сегодня же выедем искать этого воришку! — кричали они.

— Что же выходит, Заксоры? Как же мы терпим такой позор, всякие Киле будут воровать наших сестер, а мы сидим, руками не пошевелим!

— Искать будем!

— Убивать не станем, пусть сами пострадавшие решают, что делать!

Люди из рода Киле находились тут же, им было неловко за поступок Поты, и они молчали, опустив глаза. Другое дело, если бы объявили вражду, тогда они сели бы в большие неводники и поехали на поддержку своих. Но трезвых голосов раздавалось больше. В Болони много семей жило из рода Бельды, которые женились и отдавали своих женщин другим родам, и какой бы род они ни взяли, кругом у них были родственники. Вообще на Амуре самый многочисленный нанайский род — Бельды, есть Бельды-Ходжеры, Бельды-Киле, Бельды-Пассары, Бельды-Гейкеры — все это перебежчики из других родов.