Чтение онлайн

— Ты правда жена моя? Правда жена?

Девушка стыдливо опускала голову, но Пота замечал ее горевшие глаза, будто самые крупные звезды с неба переместились в них.

На следующее утро Пота захватил панты, небогатое охотничье снаряжение, одежду, острогу, все сложил в лодку и выехал из стойбища. Никто его никогда не провожал, когда он выезжал на охоту или рыбную ловлю, не собирал его пожитки, и на этот раз он выехал никем не провожаемый. Никто не видел, что он погрузил в лодку, и никто не удивился, почему охотник с ружьем, с острогой вдруг ни с того ни с сего вместо оморочки сел в лодку: охотник на лодке выезжает только осенью, когда отправляется перед ледоставом на зимний промысел.

Пота в этот день съездил в Малмыж к русскому торговцу Терентию Салову, продал ему за полцены панты, закупил на все деньги муки, крупы, сахару, отрезы на халаты себе и жене и к сумеркам возвратился в Нярги. Он не стал въезжать в стойбище, пристал на краю острова, куда должна были прийти Идари. Долго ждал Пота молодую жену, сумерки сгустились, и земля укрылась черным одеялом ночи, в стойбище собаки прочищали горло перед сном — выли долго и заунывно. Жизнь с детства приучила Поту к хладнокровию, закрепила нервы: на охоте ли, на рыбной ловле, чтобы заполнить желудок, прежде всего надо было приучиться выжидать. Этим искусством юноша владел в совершенстве. Но то на охоте и на рыбалке, а тут он ожидал жену — от прежнего хладнокровия не осталось и следа. Пота до ушной боли прислушивался к шорохам, к ночным звукам, принимался вышагивать по берегу, чтобы отвлечься от всяких глупых мыслей, предположений, но они не оставляли его, они, словно комары и мошки, роем кружились одна нелепее другой.

Когда собаки второй раз затянули свою долгую песню, Пота не выдержал, ему стало так тоскливо, что хоть впору самому завыть. Он побежал в стойбище.

— Пота! — будто ветер прошептал на ухо.

Юноша остановился. Темнота раздвинулась и выпустила Идари.

— Что же ты так долго? Нам же… садись на корму, рули…

Идари собралась запротестовать, нельзя же мужчине грести, когда в лодке сидит женщина, но Пота поднял ее на руки и посадил в лодку. В эту ночь они переплыли Амур и на рассвете, не доезжая до стойбища Болонь, спрятались в тальниках в узком заросшем заливчике.

— Куда мы едем? — спросила Идари, влезая под теплое одеяло.

— Бежим.

— Куда?

— Тебе не все равно? — усмехнулся Пота и обнял жену. Только немного спустя он ответил: — Вниз по Амуру нельзя нам бежать, всюду людские глаза, не проскользнем. Понимаешь ты, каждый встречный человек, будь он хороший, плохой, брат, друг — все теперь нам враги, каждый из них укажет твоему отцу нашу дорогу. Вверх бежать — это одно и то же, что вниз. Решил я податься к озерским нанай, на горную реку Харпи, только надо ехать так, чтобы нас но видел ни один глаз. Ночью будем плыть, днем спать.

— Ты знаешь те места?

— На реке не заблудишься, плыви против течения — и будешь на истоке.

— Кого-нибудь ты знаешь из озерских?

— Нет.

— Как тогда жить?

— Вдвоем будем жить, подальше от людей. Мы поднимемся по Харпи как можно выше, дальше всех. Там зверя много, соболи есть.

Весь день беглецы пролежали под накомарником, грызли юколу, копченое мясо и боялись развести огонь, чтобы дымом не навлечь беду. В следующую ночь они выплыли на озеро Болонь. Когда утром Идари окинула глазом все озеро, она изумилась его размаху. Озеро, казалось, не имело конца и краю, оно сливалось с голубизной неба, так обманчиво отсвечивала гладь воды.

— Наверно, море такое, да? Другого берега не видать.

— Это нанайское море, — улыбнулся Пота.

После полудня подул низовик, он все свежел и свежел, вскоре на озере загуляли крутобокие волны в белых накидках. К ночи поднялся шторм, и озеро зашумело, зарокотало. Пота соорудил из бересты навес, перенес под него продукты, вещи. Шторм задержал беглецов.

— Нас уже ищут, а мы не можем дальше ехать.

— В такой шторм и они не выедут на Амур, — ответила Идари.

— Храбрая ты, на твоем месте другая не посмела бы сбежать.

— Если бы я не любила, тоже не сбежала бы.

— Ты не жалеешь, что ушла из дома?

— Нет. Только боюсь.

На другую ночь беглецы впервые наткнулись на человеческое жилье. Пота, задумавшись, не заметил, как заскрипели весла, и тут с берега внезапно залаяли собаки. Беглецы замерли. Их спасла темнота.

Днем из своего убежища Пота наблюдал, как два молодых парня на озеро острогой кололи выплывших на солнечное тепло толстолобов. Будь Пота в ином положении, он немедленно выехал бы на середину озера, показал бы этим молодцам свое мастерство, зоркость глаз, точность рук. А Идари по-женски рассуждала о зимних запасах жира, рыбьей коже на обувь, на одежду, кроме того, ей хотелось свежей ухи, она уже несколько дней не брала в рот горячей пищи.

С этой тревожной ночи Пота стал еще более осторожен, держался подальше от берега, следил, чтобы не скрипели весла, выискивал убежище на дневку в самых глухих местах с густым тальником. Только добравшись до устья Харпи, беглецы вздохнули свободнее, позволили себе побаловаться горячей кашей, поели талу из сазана, добытого острогой, а из остатков сварили пахучую сытную уху.

— Теперь можно не прятаться? — спросила Идари.

— Еще осторожнее надо быть, — ответил Пота. — На озере летуют озерские, там же много болоньских, если нас увидят, то завтра же твой отец узнает, где мы.

Поте самому хотелось обрести прежнюю свободу, ему надоело, как зверю, прятаться от людей, быть преследуемым, в последние дни во сне он часто видел себя в лосиной шкуре, когда нагибался к роднику, из воды на него удивленно смотрела горбоносая тяжелорогая лосиная морда, не успевал он утолить жажду, как слышался шум погони, и он опять устремлялся к далеким недосягаемым горам с алмазными макушками; горы сверкали, манили… Он просыпался весь в поту и потом не мог уснуть до вечера и так, не отдохнувший, невыспавшийся, садился за весла.

Каждый раз, когда он брал весла, Идари упрашивала его, стыдила, но он ни разу не разрешил ей погрести. Пота исподволь следил за ней, и чем больше узнавал ее, тем она становилась ему дороже, в нем ощутимо росла гордость за жену, теперь он был уверен — Идари перенесет все мучения, все невзгоды.

С входом в Харпи беглецы вынужден были плыть днем: Пота не знал реки, и в первую ночь они плутали по ней, наезжая то на нависший тальник, то на гладкий, вылизанный волнами песок, то на обрывистый берег, потом они въехали в одно из ответвлений реки и застряли в густой заросли тальника. Пришлось там и заночевать. Утром за веслами сидела Идари, а Пота стоял на корме, правил лодкой и зорко всматривался вперед, надеясь первым заметить приближающуюся опасность. Но река всюду таила опасность: то она выпрямлялась, предательски обнажая беглецов, которым негде здесь было спрятаться, то петляла, и каждый кривун таил за собой внезапную встречу с людьми. Пота уставал от нервного перенапряжения, он начал делать остановки, как только натыкался на удобное убежище. Во время одной из таких остановок мимо них по реке проплыли две оморочки и две лодки. Беглецы сквозь листву тальника видели женщин за веслами, ребятишек на середине лодки, слушали разговор охотников. Пота заметил, как побледнела жена, молча обнял ее и прижал к груди — она дрожала, как листочек тальника на ветру.

— Все хорошо и дальше так же будет, я их давно заметил, потому и спрятал лодку, — солгал Пота, чтобы успокоить ее.

Немного выше от этого места беглецы обнаружили чей-то продовольственный амбар, дверь которого, как и во всех стойбищах, была подперта палкой. Пота нашел в амбаре кренделя копченой сохатины, связки юколы и пополнил истощившиеся запасы продуктов, а взамен взятого оставил муки и крупы. Теперь можно ехать, не теряя времени на рыбную ловлю и на охоту. Проплыли еще три дня, питаясь только юколой и копченым мясом, чтобы дымом костра не выдать себя. На четвертый день Пота не выдержал: услышав кряканье уток, он спрятал лодку, взял острогу и пошел к озеру, шагая по грудь в налившейся соком траве. За ним, боясь отстать от мужа, бежала Идари. Кругленькое, как серебряная монета, небольшое озеро открылось внезапно, сразу же за густой стеной травы. Два выводка уже крупных утят, мелькнув острыми задками, без шума скрылись под водой, оставив расплывшиеся круги.