Конечная остановка
Шрифт:
Когда-нибудь неизбежно придет пора тяжко, кровью и разрухой, ответить за неизбежные последствия вашего быдловатого голосования, дорогие вы наши лукашисты! товарищи и товарки!
Беспомощность безмозглого экономического лукашизма, небезопасно зависящего от российских сырьевых субсидий, всем очевидна. Даже хоть вмале соображающим истым приверженцам долгосрочной власти президента Луки данная наркотическая зависимость яснее ясного в денежном выражении галопирующей инфляции.
Подобно спонтанной экономике в реальной политике дело почасту оборачивается сходным же дурноватым образчиком. Иного сейчас не дано и быть не может! Не глядя на тоскующую новосовковость преданных лукашистов и пандемическую ностальгию по былому Совсоюзу, действительная власть предержащая вынуждена жестко бороться с прошлым.
Демагогия демагогией, но на деле Лука стабильно разрушал и крушил в свою пользу именно неделимую советскую власть. Сначала он разогнал Верховный совдеп двенадцатого сталинского созыва, как избранный конституционный глава государства, отняв у него исполнительные и судебные самовластные полномочия. Потом же изничтожил референдумом тринадцатый совдеп, заменив его собственным законодательным собранием в ноябре 1996 года. То есть реально проделал то же, что и российский президент Борис Ельцин, идентично демократически, заручившись плебисцитарным мандатом, разгромивший Верховный совдеп РСФСР в октябре 1993 года.
Притом Лука вместо иерархии совдепов учредил президентскую исполнительную вертикаль. Попутно замкнув намертво на себя самого, незаменимого, все три ветви власти. Теперь он сам-один в своечастной РБ есть и суть лично советская власть, исключавшая какое-либо разделение властей. А также на сам-речь единая руководящая и направляющая сила, какой когда-то была КПСС.
Хотят того или не хотят присяжные и пристяжные лукашисты, но сам собой де-юре и де-факто в сегодняшней РБ естественно, непроизвольно сложился государственный культ незаменимой личности Сашелы Лукашенко. Уйдет ли он когда-нибудь скоропостижно или уйдут как-нибудь его самого, что тогда, скажите, пожалуйста?
Если на президентских выборах в 2006 году, пожалуй, и в 2010-м следовало ожидать прихода к полной пожизненной власти Луки Второго, а за ним - Луки Третьего, то сегодня политическая преемственность державного лукашизма априорно невозможна. Иные времена, иной расклад сил в стране и за ее пределами. Ужотка не воскликнуть просто так по-французски: король умер, да здравствует король! Да так vive le roi, кабы тишь да гладь в родной белорусской сторонке.
Со смертью Луки неопровержимо скончается политически, социально весь его персональный государственный лукашизм, утянув за собой в могилу и этакое государство, заведомо построенное на песке культа одной-единственной незаменимой личности. Ибо вселяким прочим, потенциальным преемникам, надобно его полнозначно превзойти. Или же взамен операционно без особых затей взять да переформатировать подчистую сложившуюся знаковую систему политических и экономических приоритетов. Включая практически все наличные разделы жесткого диска. А это будет уж информационно другая республика, налицо другое государство, друзья мои.
Как бы к ним, непосредственно к нему, мы ни относились, наш Лука Первый и последний вне всяческих сомнений предстает форменной особой исторического масштаба. Не только и не столько по легковесным белорусским меркам, применительно, он формирует целую эпоху...
Глава сорок пятая
И здравый толк о том, о сем
Алесь Двинько еще долго, многословно разглагольствовал, рассуждал на излюбленную ораторскую тематику актуальной истории эпохального посткоммунизма. Вольно писать обо всем таком он вообще-то не намеревается, по его словам. Но изустно поговорить среди своих о том, о сем, об особенных белорусских вопросах, не стесняясь в пространных выражениях и в частных доводах, ему душевно нравится.
Сколь ни странно, он никого особо не утомил тематическими рассуждениями за ланчем. В дремучую тоску не вогнал. Как ни брать, его взгляды на государство и общество так или иначе разделяет ему внимающая аудитория.
Льву Шабревичу, например, по-адвокатски предписано противостоять державе, справедливо защищая в суде от государственного обвинения и от тех же государственных внутренних органов разностайных клиентов. То есть терпил на его юридически криминальном жаргоне.
Остальные же, так получилось, воленс-ноленс оказались записными врагами того самого лукашенковского беспредельного государства. Двинько уж давно, десять лет назад тому, а трое политических беженцев совсем недавно, всего-то десяток дней.
Двиньковские рассуждения пришлись по душе Змитеру Дымкину. Отрецензировал он их достоименно. "Во всем вышеизложенном. В общем и в частном. Исторически и на текущий момент. Кое-что я у него, сто пудов, позаимствую, припишу себе для будущих публикаций".
В собственную очередь Тану Бельскую неотразимо заинтриговала красноречивая персона писателя Двинько. Потому она крупно пожалела, что не удалось с ним как-то познакомиться, пересечься пораньше, когда-то в далеком Минске.
"Письменник, вития...Лева, помниться, приглашал домой в гости к Алексан Михалычу. Нема того, что раньш было... Надо бы кое-что перечитать двиньковское, освежить в памяти... что в лобок, что по лбу... Как оно выразно говорится, старый конь промежной борозды не портит...Что-то мне подсказывает вагинально..."
– Алексан Михалыч, скажите, коли ласка, как продвигается ваш новый роман?
– С трудом, Тана Казимировна, трудненько, в творческих муках. Вот надеюсь съездить на рекогносцировку со Змитером на украинский юго-восток, набраться благонадежно выразных впечатлений и живописных подробностей на местности. Скажем, касательно привязки к интриге эвентуальной Второй Восточной войны. Не мешало бы и мои крымские зарисовки обновить в соответствии с новейшими оккупационными реалиями...
Знаете ли, я нередко поминаю замечательную цитату из "Гадких лебедей" братьев Стругацких:
"Писатель - это прибор, показывающий состояние общества, и лишь в ничтожной степени - орудие для изменения общества. История показывает, что общество изменяют не литературой, а реформами и пулеметами... Литература в лучшем случае показывает, в кого надо стрелять или что нуждается в изменении..."
В это время Евген Печанский детально, ответственно вовсе не литературно, почти никого не цитируя, авторски занимался обеденными приготовлениями.
"Где один день пушкинского праздника жизни, там и следующий неизменно настает в продолжение однажды авторизовано начатого. А завтра в пятницу с утра как посажу брательника Сев Саныча на аэроплан через Вильню в Москву... И за работу с местной публикой, за работу!
Тачку надо под вечер встретить, с добрыми людьми из Белорашки пообщаться без великих кухонных заморочек с ночным прицелом на будущее. Хорошенького понемножку. По меньшей мере не каждый же день увлекаться изобильными зваными обедами и ужинами..."
К позднему обеду в тот сентябрьский четверг он ожидал наряду с питерским братцем Севастьяном, вроде разобравшимся со всем своим бизнесом на Украине, и настырную журналерку Одарку. Ее же кличут Дашутка. Между кулинарным делом, отменно способствующим проницательным психологическим размышлениям, Евген кое-чего отметил. Она, видимо, положила-таки на него своенравный ярко-синий девичий глаз без каких-нибудь вам репортерских затей. По-простому. Или же, сколь на них посмотреть здравомысленно, частенько даже в очень сложноподчиненных отношениях, предложениях, предположениях мужчин и женщин.
"Не до шуток, коли есть импульсивная Тана под боком, за стенкой..."
Двоюродные братья Печанские расстались в киевском аэропорту Борисполь накоротке, по-деловому. Без лишних слов, протокольных объятий, долгих рукопожатий и родственных слюнявых прощаний. А Севастьян неспроста еще разок напомнил Евгению об ожидаемом приезде в Киев московского журналиста Буянова:
– Иной раз подальше положишь - поближе возьмешь. Не всем у нас в России по нраву приколы и протоколы совковых мудрецов...