Конфетка для отпрыска
Шрифт:
— Я предпочитаю не ждать. Он где-то держит Иру с Катей, и мне необходимо, как можно быстрее их найти!
Никто не представляет, что сейчас творится у меня внутри. Мне хочется крушить все вокруг от злости, ненависти и этой долбаной неизвестности. Я никогда и никого так сильно ненавидел, как своего отца, которым, по сути, он не был мне ни единого дня.
— Ты подумал над моими словами? Мы можем засадить его за решетку очень надолго, Богдан. И всех остальных тоже. Пока это все на уровне нас, но в любой момент могу это сделать и тогда…
— Нет! — не даю ему договорить, — Это слишком мягкий для него приговор! Он не достоин просто гнить в тюрьме. Он не только мне жизнь покалечил, понимаете? Ире, Кате, которую он родителей лишил, другим девушкам, которых он пользовал, продавал и убивал! А их родители тоже согласятся с вами, как думаете? Чего им больше захочется? Видеть его за решеткой или в могиле?
— Иногда, жизнь за решеткой более суровое наказание, чем просто смерть.
— А она не станет для него простой!
— Богдан, не бери грех на душу! Тебе с этим жить потом!
— Он убил мою мать! — ору в ответ, еде сдерживаюсь, — Я с ЭТИМ живу всю жизнь, как вам?!
Воцаряется минутная тишина. В воздухе столько напряжения, что можно подпитываться электричеством.
— Я понимаю тебя, сынок. Но поверь, когда все закончится, ты будешь жалеть об этом. Ты изменился, Богдан, очень. И это благодаря любви. Как думаешь, твоей Ире понравится это?
Ира. Вспоминаю ее слова и условие, которое она мне поставила. Никакой мести! Но то, с чем мне сейчас приходится бороться внутри себя, невозможно выжечь даже коленным железом. Но и Ириску свою потерять я не могу.
— Буду действовать по ситуации, — отвечаю я и выхожу из дома Платова.
***
— Это его последнее дело! Больше не будет, хватит! Парню надо дать жить нормальной жизнью! — Платов разворачивается к Соколу, — Пригляди за ним.
— У таких как мы, давно уже нет понятия нормальная жизнь. Но вы правы, каждому надо давать шанс, чтобы попробовать.
— Ты видел ее? — в глазах Николая Ивановича явный интерес.
— Видел, — отвечает Сокол, — Красивая, даже очень! А главное, они с ним похожи. Если бы видели, как она его в один момент к ногтю прижала! Хищница, под стать зверю!
— И ему это нравится? — вскидывает брови Платов, — Его это так зацепило?
Сокол довольно улыбается и даже тихонько посмеивается.
— Не-а! Не поверите! От нее конфетами пахнет!
Глаза, немало повидавшего на своем веку мужчины, расширяются от услышанного. Он проводит рукой по волосам и громко выдыхает.
— Животные…Ни дать, ни взять…
***
Дверь тихо открывается, и я чуть ли не подскакиваю на кровати. Катюша все еще спит. Она снова горячая и у меня уже начинается паника.
— Вызови врача, урод! — шиплю на стоящего перед собой Томаша, — Ей плохо, у нее жар!
— Никакого врача не будет. Нашла дурака. Чтобы он помог тебе сбежать или передать весточку на волю? Нет, вы останетесь здесь и точка. Хватит и того, что я выделил вам комнату с нормальной кроватью.
У меня внутри все кипит. Как же я всех их ненавижу! Если с Катей что-нибудь случится, я себе этого никогда не прощу.
— Привези хотя бы лекарства! Сам! — сверлю его взглядом, — Или тебе нужен труп маленького ребенка для коллекции?!
— Следи за своим языком! На мне, в отличие от твоего хахаля, ни одного трупа нет! В этом я чист и совесть меня не мучает. Я не убийца!
— Тогда привези лекарства!
Томаш разворачивается и уходит, снова запирая нас на ключ. И теперь я понимаю, что творится в душе Богдана. Только сейчас мне стало ясно, каково это. Испытывать злость, гнев, чувство мести от безысходности. И пока я еще сдерживаюсь, чтобы не расцарапать наглую чешскую рожу. Но если с Катюшей что-то случится, я даю слово, что сама лично устрою этому уроду ад на земле.
Снова мочу оторванный кусочек ткани и обтираю Катю. Она ежится от ощущений и прижимается ко мне, крепко обнимая своего плюшевого медведя. К ни го ед . нет
В бреду что-то говорит, но я не могу разобрать ни слова. То ли зовет кого-то, то ли просто бормочет несвязные слова. Но тут я четко слышу слово “мама” и меня прошибает, словно через тело пустили разряд в 220 вольт.
Глажу ее по спине, целую в сладкую макушку и сердце готово выскочить из груди от эмоций.
— Мама…мамочка…Ты же не уйдешь? — бормочет Катя и тянет свои ручки к моему лицу, которое уже все мокрое от слез.
— Нет, доченька, не уйду. Никогда, слышишь? Я тебя не брошу, и все будет хорошо.
Я стала слишком сентиментальна, и в то же время жестока. Жестока по отношению к таким, как все эти люди, принесшие в наши жизни лишь беды и горе.
Они лишили Богдана матери и детства, вынудив тем самым, стать таким, какой он сейчас. Катю оставили сиротой в пять лет, не дав познать настоящей родительской любви и ласки. А меня лишили веры. Веры в людей, разбудив во мне самые страшные грехи.
И если я под сердцем ношу ребенка, то он потенциально, но тоже сейчас в опасности. А этого я не прощу никому, даже самой себе.
Резкий приступ тошноты заставляет бежать в туалет. Меня выворачивает наизнанку, до боли в животе и я очень хочу пить. Но нам даже воды не оставили.
Открываю кран, умываю лицо холодной водой, чувствую небольшое облегчение. Я теперь практически не сомневаюсь, что беременна, и в данной ситуации меня это пугает. Ребенку надо есть и пить, а я тут, вместе с Катюшей, которая вообще лежит с температурой, словно тряпочка.
Набираю в ладони воды и жадно пью. Сразу становится легче. Знаю, что больным нужно больше жидкости и, разбудив Катю, помогаю ей дойти до раковины. Пою ее со своих рук и умываю прохладной водой.
— Ира, а когда Богдан придет? Мне плохо, очень плохо, — шепчет она.
— Скоро, моя хорошая, скоро!
Снова укладываю Катю в кровать и она тут же проваливается в сон. Сейчас мне хочется прирезать кого-нибудь, правда. Сколько нас будут еще здесь держать? Кате все хуже становится, а я ничем не могу ей помочь и от этого всего начинаю тихонько звереть.
Во мне просыпается мать, самая настоящая волчица, готовая порвать любого за своих детей, даже за еще не родившихся. Гормоны шпарят так, что кровь закипает в жилах. Сейчас я не знаю даже, что с Богданом. Все ли с ним нормально? После такой аварии, его, наверняка, увезли в больницу и при таком раскладе, неизвестно, ищет ли нас хоть кто-нибудь вообще.