Чтение онлайн

У крыльца дома моего я отдал три с полтиной крестьянину и еще рублевку за подводу.

Он пристально смотрел на деньги. Сначала спрятал их в дырявую шапку, потом вынул, думал - куда спрятать. Запихал за голенище грязного сапога.

–  Ну, ладно… - сказал он как-то тихо.
– Вот што: я тебе, барин, возка три хворосту привезу. Оно не много, я знаю, но вот уж живот-то у меня… - показал он на лошадь, - плох… Вот кады снег падет, тады привезу, легче будет… Ты потерпи, недолгу… сдел милость… Я-то пойду отсижу. А деньги… то, се надо… Внуку портки, лапотки, сахарку надо, чего-ничего, то-се… Спасибо тебе, барин.

Вечером за чаем сидели у меня сосед мой крестьянин Феоктист Андреевич, приехавший со мной артист и слуга мой, Ленька. Феоктист сказал мне, что крестьянин, который привез меня, - Кузьма из Никольского.

–  Версты четыре отселе… из деревни, бедный он, все сам через себя. Потому - с дурью он. Почитай что полгода по каталажкам сидит. От дури… То за лес - ворует, ума эстолько нет. Рубит у дороги, не хоронясь… Через лошадь свою все. Дерево выберет ядреное, а ей не свезти… Сидит. Пилит, рубит дуром. В непогоду надо, в ночь, когда ветер воет. А он прямо вот… тихо, кругом слыхать. Прямо на виду. Дурак, значит, выходит - куда ему! Ну и сидит… На станции жандару, - смеясь, говорил Феоктист, - жандару сказал: «Во, - говорит, - што. Царя, когда увидишь ежели, скажи, - говорит, - ему: полно воевать-то, на кой она ляд, война-то…» Ну што ж, его земской вызвал - ну, сидел в тюрьме, с месяц сидел. Видют - дурак, ну и отпустили.

–  Ну что за охота говорить о дураках? Вот я приехал на охоту, - сказал мой приятель артист.
– Хорошо бы узнать, где здесь водопой.

–  Водопой?
– переспросил Ленька.
– Какой такой водопой?

–  Ну, какой водопой, ну где лоси и олени здесь воду пьют:

–  Ну, это неизвестно, - сказал я, - река здесь кругом и болота, ручьи… Много воды, кто ж их знает, где они пьют, где их водопой…

–  Хороши охотники, - заметил, огорчаясь, артист.
– А я был уверен, что на водопое возьму лося.

–  Да ведь есть такое место, - сказал Феоктист.

–  А где же?
– спросил я.

–  Да вот, - уверял Феоктист, - есть. Много про то я слыхал. Тут недалече, на Ремже, повыше мельницы, с версту отседа, не боле. Там, под кручей, видали лосев - по ночам пьют воду, мельник сказывал. Там лоси завсегда держутся… Глухо место, и днем нипочем не пролезешь, заросль такая и топь… беда. Там, в версте, лесник этот самый, что поймал Кузьму, живет. Вы знаете его, Кинстинтин Лисеич, вы у него картину списывали.

–  Как же, знаю, - ответил я.
– Андрей Иванович, человек хороший.

–  Пойдемте к нему, - предложил артист.

–  Ночь тихая, - говорю я, - что ж, пойдемте.

Было еще не поздно. Мутная осенняя ночь, тишь кругом. Пахло сырым листом, землей, когда мы шли краем леса у речки. Сапоги вязли в разрыхленной тропинке. Темнели леса, потеряв покров листьев. Серое небо светилось в тучах, за которыми прятался месяц. За ветхим мостом через речку показался стеной большой темный лес. Широкий проселок поворачивал кверху, и лес все становился больше и больше. С краю его мы увидели огонек в доме лесничего.

Приветливо нас встретил Андрей Иванович, захлопотала жена ставить самовар. К столу подали меду, лепешки, грибы.

–  Вот рад!
– говорил лесник.

–  Мы к вам ночью норовили, - сказал артист.
– Слышал я, что здесь недалеко водопой, лоси пить приходят.

–  Есть, есть… - сказал лесник, - это точно. Только где ж - пройти туда невозможно. Топь. Пытали. Вот Казаков со станции тоже хотел лося стрельнуть. Нет, не подойдешь… он сам едва из топи живой ушел. Ведь там глубь какая… А вот лосям можно, они знают, как где прыгнуть. А где ж человеку до их… Я ведь видал, он чисто стрела махнет; глядеть красиво: рога-то на спину кладет и летит - чисто птица. Ну и краса…

–  А я надеюсь пройти, - сказал актер.
– Опасность - это моя стихия… Люблю жить на краю гибели.

Лесник посмотрел на него пристально и заметил:

–  Барин, видать, что вы франтовой. Только нет, не пройти и вам. Прямо нипочем - утянет. Там ступил - ну и прощай, и нет тебя. Глубина…

–  Андрей Иванович, - спросил я, - а что Кузьма Никольский осину, говорят, свистнул у тебя в лесу. А теперь, говорят, ему штраф?

–  Э-э… кто тебе сказал?
– удивился лесник.

–  Да он сам, - говорю я.

–  Эка дура, ах ты, господи. Это ведь я его пужаю… Что с него взять? Завтра велю ему ее увезти… Чуден мужик… Да он и не мужик. Кровь-то его чья - нивесть, он ведь из шпитального дома. Раздают оттеле детев-то по деревне… Незаконный. Чуден… У него и надела нет - все купи, арендуй, где ж справиться… А еще язык у него, прямо вредный. Ведь это чего - пришел в Караш к попу: «Вот, - говорит, - ты, батюшка, грамотей, напиши письмо царю». А поп ему: «Что ты, царю писать?… Кто ты такой?… Нешто знатный…» А тот говорит: «Нет, я никакой, а вот пиши, потому я, - говорит, - тожа его подданный, пиши ему - пошто войну ведет, потому што его обманывают все… Пущай, - говорит, - приезжает, дак я покажу, сколько земли порожней - и счету нет. На кой ему чужая земля нужна, когда со своей не управишься… вот на етой-то животине, што у меня, што напашешь?… У меня сын был, а теперь, - говорит, - чужую землю забирать пошел…» Этакий человек, возьми его. Ну, опять сажали. Посидит - отпустят. Тут свидетели говорят тоже, што лес тащит. Не за лес ему влетает - язык больно долгий, вот что.

После чаю и беседы, взяв ружья, мы пошли с лесничим посмотреть то место, которое придумал мой приятель артист, - водопой, где лоси. Ласково проглядывала сквозь облака полная луна. Какой-то печалью далекого края, обещанием и заманом тайны манила к себе дорога в темном лесу, в таинственных лучах сияния луны. Мы шли и в тихой ночи слышали шаги друг друга.

Лесничий остановился. Ниже под нами был сплошной и далеко идущий мутный лес, пропадающий во мгле дали. Тихо кругом. Мы стояли и слушали.

–  Вот… - сказал тихо лесничий, - во-о-н подале, где светится маленько… это и есть место…

–  Пойдемте… - сказал артист.

Мы спустились с пригорка между кустов и чащей зарослей и подошли к краю. Виден был кочкарник и кривые деревья ольхи. Шагнув вперед, артист упал на бок, поднялся. Я попробовал ногой - нога тонула между кочек.

–  Не пройти… - сказал лесничий.

Мой слуга Ленька тоже пошел и свалился на кочку.

–  Нет, не пройти, - сказал Ленька громко.

Вдали послышался треск… что-то шумело по воде, уносясь дальше и дальше.

–  Слышь… - тихо сказал лесничий, - были… Слышь… лоси…

Мы слышали вдали треск сучьев. Настала тишина… - Ушли… - сказал лесничий.
– Ну-ка, вот ты и возьми их… Они тоже знают…

Дом честной

В июльский день, когда уже нивами полной и желтой ржи покрыты холмы и долы России, и синие васильки радостно мигают в ней, когда жужжат мухи, и раскаты далеких гроз носятся в небесах, и дождь свежит жаркий день, - я ехал на мельницу ловить рыбу удочкой. На мельницу глухую, в лесу, на реке Нерли. По краям, обросшим ольхой, ехал я в места, похожие на рай, и, право, это был рай земной - старая мельница. Вез меня знакомый крестьянин Иван Васильевич Баторин, человек хороший, рассудительный, серьезный, так сказать, настоящий крестьянин. Семейство большое, трое сыновей и трое дочерей. Сам он старший был в семье.