Чтение онлайн

Веселый, кудрявый, молодой Королев, слушая наши объяснения, хохотал, и щеки у него были, как яблоки. Увидел золотой, сказал:

–  Ишь ты. Ну и пирожок… ну и баба! И-их, баба красавица… Санями ей угодил. Сани продал. Полог на лисьем меху - говеть ездит в Алексеевский монастырь. Вот это от ее-то мне пирог на счастье - Крестопоклонная идет. Богомольная женщина. Я ведь холостой. Поглядишь на нее - она покраснеет и так глазами водит. Я с ей сани-то объезжал. Вот и пирог. Ну-ка, Маша, - крикнул Королев, - подбодри-ка закусочки и поставь графинчик, мы с вами пирожок-то кончим. Ошибка вышла - чего вы конфузитесь? Соседи… Вот выпьем по-соседски. Вы при каком деле-то будете?

–  Мы художники.

–  Да неужто?… Художники, ведь это, говорят, самый веселый народ. Только, говорят, дело-то не доходное… Я знал одного - Воронкова - серьезный был человек, волосья длинные, ну и пил здорово. С отца портрет писал, так целый год писал… И вот они спорили… отец-то от него, мне сдается, и помер. Через это самое, через вино. А Воронков и посейчас жив. А вы можете ли портреты писать?

–  Вот он может, - показал я на Серова.

–  Так вот спишите меня, пожалуйста, как есть. Посерьезней только, а то в контору надо повесить. А то, если веселый выйдет, как-то не подходит, я ведь хозяин - веселый не годится…

И Королев закатился смехом.

–  А цена-то за портрет какая будет?

–  Тысяча рублей, - подумав, ответил Серов.

–  Не много ли?
– Королев налил коньяку.
– Вот что, - сказал он, - выпьем сначала для знакомства, закусим икоркой. Итак - люблю половину - пятьсот, и конец. А прибавка - вот этот самый золотой. Чего, старинный… куда он мне? Получайте задаток.

На третий день, когда я пришел в мастерскую, Серов писал портрет. Уже много написал, и портрет был похож.

Королев радовался и говорил:

–  Ведь вот - рядом жил, а не знал. Как списал Валентин Александрыч - прямо живой. Как скоро. Ну, куда Воронкову… Вот что, Валентин Александрыч, - я вам пролеточку устрою, а вы лошадку прикупите. У меня конюшня рядом - поставьте у меня. Слушайте меня - на собственной ездить будете, так за портреты эдакие деньги будете брать настоящие. Слушайте меня. Доктор приедет - я спрашиваю: он на своей? На своей - одна цена, а пешком или на извозчике - другая. Да… К Морозову зовут меня. Я какую пролетку беру? Самую лучшую. Подъехал к нему, а он видит пролетку-то. У него-то такой нет. Так давай ему мою пролетку. А я говорю - не могу, приезжайте, посмотрите другие. А он говорит - отдавай твою. Ну и торгуемся. Не уступаю, а сам знаю, что дуром беру. Ну и нажил… Я ведь нарочно на пролетке-то приехал - она новая, шины дутые…

Через неделю в моей мастерской Серов писал портрет с какого-то человека, похожего на утюг. Лицо длинное, серьезное. Он мрачно водил серыми глазами, а сзади Серова стоял Королев и говорил, смеясь:

–  Черт-те что… Как живой. Ну и носина…

«Утюг» встал обеспокоенный.

–  Постой, какой носина?

Посмотрев на портрет, сказал:

–  Где же носина? Нос как нос. Ты вот что… ты живописцу не мешай. Чего вы на него глядите, Валентин Александрыч? Ведь он чисто балалайка заведенная… Вот обженится, так узнает жизнь. А то ветер в голове…

* * *

На Красную горку мы получили от Королева, в больших конвертах, приглашение на свадьбу. Он женился на той красавице, от которой мы по ошибке получили пирог.

Серов писал ее портрет[206] «…»

А. Я. Головин[207]

В Москве в Училище живописи, ваяния и зодчества в 1886 году появился у нас ученик[208] и в классе В. Д. Поленова писал натюрморты (как сейчас помню, один из них - череп лошади). И писал он очень хорошо[209]. Внешний вид, манера держать себя сразу же обратили на него особое внимание всех учеников да и преподавателей. Это был А. Я. Головин.

Красавец юноша, блондин с расчесанным пробором вьющейся шевелюры - с пробором, тщательно приглаженным даже на затылке, он удивил лохматых учеников нашей школы, Фигура, прекрасный рост, изящное платье, изысканные манеры (он был лицеистом)[210], конечно, составляли резкий контраст с бедно одетыми учениками школы. И к тому еще на мизинце А. Я. Головина было кольцо - кольцо с бриллиантом!

Да простит мне читатель, что по поводу этого кольца я отвлекусь немного в сторону от воспоминаний о прекрасном художнике А. Я. Головине.

* * *

В 1920 году в России я, после многих хлопот, получил, наконец, разрешение для проезда по железной дороге в деревню, где была моя мастерская. Я собирал в дорогу краски, кисти, а также платье, сапоги, занавески с окон - все, что годилось для «обмена» в деревне на хлеб, молоко, масло, и в ящике стола нашел, как оказалось, уцелевшее у меня кольцо «с бриллиантом». Это кольцо с бриллиантом, но не настоящим, а подделкой Тэта, я отыскал в столе среди другой мелочи - осколков цветных стекол, обрезков материй, бус, покрытых от времени патиной греческих и римских древних монет… - все это было когда-то «натурщиками» для меня в моих исканиях гармонии красок в декоративной работе для театра.

Когда я надел это кольцо себе на палец, подумав: «Вот я и его сменяю на фунт-два масла…», - верный слуга Алексей, человек «умственный», посмотрел и ужаснулся.

–  Снимите, нешто можно это теперь? Так что за него погибнуть можно… Не надевайте. Ей-ей, убьют!

Но я не снял.

Сидя после в переполненном вагоне, я держал кольцо на виду у всех и спокойно курил, посматривая на своего Алексея, пугливо озиравшегося из-за моего кольца вокруг.

Тэтовский бриллиант блистал нахально.

Пассажиры полно набитого вагона - мешочники, солдаты - увидев кольцо, замирали…

Ко мне подошел человек в кожаной куртке, в черном кожаном картузе, с наганом у пояса. Согнав с места соседнего пассажира, он уселся напротив и пристально посмотрел на меня.

–  Рублей пять дали, товарищ?
– спросил он, показав на кольцо.

–  Нет, оно стоило всего два рубля, - ответил я.

–  Снимите, товарищ… - повелительно предписал он.
– Я-то ведь вижу, а то кругом народ волнуется: думает - оно настоящее…

Так и в Школе живописи в Москве - давно то было - не понравилось кольцо Головина, а вместе с ним и сам Головин - его элегантный вид, пробор, изысканный костюм и то, что говорил он нежно.

Он писал, этот «франт», лучше других - что делать!
– и за это получал от преподавателей похвалу и благодарность.

Нередко я встречал А. Я. Головина у Поленова[211]. Он делал рисунки для кустарей; по его рисункам вышивали, ткали, делали ковры, мебель… Они печатались тогда в «Мире искусства».