Чтение онлайн

[С. И. Мамонтов]

Савва Иванович Мамонтов

Москва. Новый Газетный переулок. Театр в доме Лианозова, тот, который потом назывался «Художественный театр». По окончании мною Школы, на двадцать первом году, С. И. Мамонтов предложил мне работать в театре, писать декорации, делать рисунки костюмов для опер, которые ставились у него в театре, называвшемся «Московская частная опера». Мамонтов взял меня с собой в театр, и в первый раз я был за кулисами.

Шла опера «Фауст». Я никогда ранее не видал артистов вблизи, а тут, за кулисами, где поставил меня Мамонтов, прямо передо мною на сцене, одетый в голубой плащ, в шляпе с пером, стоял красавец Антонио Андраде. Надо мной рабочие держат фонарь с лунным голубым светом, и, залитый им, красавец итальянец, приложив руки к сердцу, как бы замирая, поет в кулису:

Salve d'amore casa pure…[236]

А рядом со мной, в белом платье, в светлом парике с длинными косами, стоит Маргарита, певица Дюран. Служанка около нее держит в руках стакан с водой. Раздаются аплодисменты, кричат бис. У меня бьется сердце. Как восхитительно! Занавес падает. Аплодисменты. Артисты, держа за руки друг друга, выходят к рампе с деланной радостной улыбкой. И все это около меня, совсем рядом, так что пудра от них летит на меня, и я чувствую запах духов…

* * *

На сцене декорации летят кверху и опускаются другие. Театральные рабочие бегают второпях. Мамонтов стоит на сцене, окруженный артистами, и небольшого роста человек, в накрахмаленной рубашке, обняв за талию артистку, смеясь, что-то рассказывает. Это дирижер Бевиньяни.

–  Вот Жуйкин, машинист, переговорите с ним, - сказал мне Савва Иванович, проходя мимо.

Жуйкин пригласил меня к себе в комнату за сценой. Это был худой человек болезненного вида. Нехотя, мрачно он сказал мне:

–  Ажур на сетке помене пущайте, а то беда - негде резать.

Его слова были для меня какой-то совершенной кабалистикой.

–  Со второго места не лезьте, - продолжал он.
– А то проходу нет, боле двух нельзя делать подвесную.

«Куда не лезьте, вот чертовщина», - подумал я.

Я ответил:

–  Хорошо. Я не буду.

Возвращались из театра с Мамонтовым. Доругой он сказал мне:

–  Напишите декорации «Аиды», сделайте рисунки костюмов, переговорите с Поленовым, он был в Египте. Только вы сделайте свое, как хотите. Надо написать скорее, в месяц можете?

–  Могу.

–  Вот и отлично. Только у солисток свои костюмы. Это такая мишура, рутина. Вы сделайте по-другому.

В доме Мамонтова, в большой мастерской, карлик Фотинька, слуга Мамонтова, подавал на стол холодную курицу, фрукты, вино.

–  Эти зеленые деревья с коричневыми стволами невозможны, - говорил Савва Иванович.
– Художников нет. Непонятно. Опера - это все, это полное торжество искусства, возвышение, а глазу зрителя дается какая-то безвкусица. И все мимо, ничто не отвечает настроению, какие-то крашеные кубари. Мне Васнецов говорил о русских операх - он сделал дивные эскизы «Снегурочки». Только посад Берендея не вышел. Он сказал мне, чтоб сделали вы. Потом надо «Лакме» Делиба. Приедет Ван-Зандт.

Я почему- то засмеялся.

–  Что вы?

–  Я никогда не писал декораций.

Савва Иванович тоже засмеялся:

–  Вы напишете, я вижу. Вот вам мастерская. Если хотите, работайте здесь эскизы, а вот большой диван Федора Васильевича Чижова.

Он взял со стола канделябр и осветил картину Репина. На ней был изображен лежащий седой человек.

–  Он был замечательный человек. Знаете, что он сказал мне, - я был такой же мальчик, как вы: «Артисты, художники, поэты есть достояние народа, и страна будет сильна, если народ будет проникнут пониманием их»[237].

«Особенный человек Савва Иванович», - подумал я. Когда он ушел, я остался один в его мастерской.

* * *

Мамонтов любил певцов, артистов, оперу, художников. Он любил героев, самую суть драматизма, ценил фразу, брошенную певцом с темпераментом. По лицу его было видно, как он восторгался, слушая певца. Для него пение было высшее восхищение. Любил итальянских певцов. Странно: он редко бывал в Большом императорском театре.

–  Скучно, - говорил он.
– Что-то казенное, условное.

Открытие Частной оперы Мамонтова было встречено Москвой и прессой холодно и враждебно. Мамонтов - председатель Московско-Ярославской железной дороги, построенной его отцом, делец, богатый человек, занимал большое положение, и вот - итальянская опера… Москвичи думали - цель коммерческая. Нет, убыток, а держит. Не понимали.

–  Опеку бы на него, - говорили некоторые из солидных москвичей.

* * *

Через несколько дней, сделав эскизы к опере «Аида», я приехал в большую деревянную декорационную мастерскую, которая помещалась за Крестовской заставой. Раньше это была какая-то брошенная фабрика.

На полу лежали большие загрунтованные холсты, горели подвесные лампы с абажурами. В больших тазах были разведены яркие краски - синие, зеленые, розовые, желтые. Красивы были краски. «Вот, - подумал, глядя на них, - я и буду писать ими, цельными».

В мастерской были маляры. Размерив холсты на квадраты, я нарисовал углем, в общем, контуры, формы колонн и фрески.

–  Крась это синей краской, - сказал я маляру.
– А это желтой.

Приятно было большой кистью писать по белому холсту. Краски сохли и меняли цвет.

–  Надо составить еще цвета, - сказал я, - вот для этих фигур.

Долго составляли маляры цвета, переливая в горшок из горшка, мешая краски, подбирая по эскизу.

–  Вот это для фундуклеев, - сказал один бойкий маляр, Василий Белов.

–  Каких фундуклеев?
– спросил я.

–  Вон для энтих самых, которых нарисовали.

–  Почему же фундуклеи?

–  А кто же они? Видно, что народ такой.

В мастерскую пришел Поленов.

–  Как я люблю писать декорации!
– сказал он.
– Это настоящая живопись. Превосходно. Сильные краски.

–  А как «фундуклеи» вам нравятся, Василий Дмитриевич?
– спросил я.

–  Как? Фундуклеи? Что такое?
– удивился Поленов.

–  Вот я пишу фундуклеев, а вы в Египте были и не знаете. А вот он знает, - указал я на Василия Белова.

–  Что такое?
– рассмеялся Поленов.
– Сейчас приедет Савва.