Чтение онлайн

–  Да, да, верно, все верно, - ответил Антон Павлович.

–  Половина кладбищ - жертва докторов, - сказал Новичков и сдвинул бровки.

Антон Павлович засмеялся.

–  Я один сколько народу уморю! Вы замечательный человек, Новичков. Вам надо бы юридический факультет. Вы - судья праведный. Ну, идем!

Мы вышли.

Как хорошо на улице! Тарахтят колеса по сухим мостовым, солнце светит радостью, синие тени отделяют заборы, деревья и резко ложатся на землю.

Какой контраст: солнце, весна, воздух и накуренная комната номеров!

Идем, а навстречу процессия похорон. Шагают понурые люди, жена, наклонив голову, у самого гроба; потом кареты, извозчики с родными, знакомыми.

–  Весной лучше жениться… Как вы думаете?
– обратился Антон Павлович к Новичкову, но тот ничего не ответил.

Сады, за заборами бузина зеленая, яркая. Тверская-Ямская, лавки, магазины, церкви. А вот и «Трухмальные» ворота.

–  Читайте, - сказал Николай Чехов, - что написано: нашествие галлов и с ними двунадесяти языков. Вот они здесь когда-то были, чувствовали. Изящные кирасиры, гусары, гвардия, французы, испанцы, итальянцы, саксонцы, поляки, далматийцы, монегаски, мамелюки и сам Наполеон. Когда он увидел впервые самовар, здесь в Москве, то… - И брат Николай пропел:

Что за странная машина!

Усмехнувшись молвил галл.

Это русская утеха.

Это русский самовар…

–  Правда, мне надо быть поэтом? Как я стихом-то владею.

Вдруг и новый наш знакомый Новичков открыл ротик и с серьезной миной запел тенорком:

И всегда вперед стремился

Ты, идейный человек.

Сеять правду не скупился.

Презирая жалкий век.

Мы остановились и глядели на Новичкова. Что будет дальше? Но он презрительно замолчал.

Антон Павлович, севши на край канавы, на травку, вынул из кармана маленькую книгу и что-то быстро записал.

Мы шли сухой дорогой - шоссе. Справа прятались и выглядывали из пуховых весенних садов деревянные дачи, были в садах вишневые в цвету деревья, яблони, акации и желтоватые пушные тополя. На всем блестело солнце. Домики были, как детские игрушки: весело раскрашены, ставни закрыты. Москвичи еще не переезжали в них.

Слева протянулось большое поле Ходынское. Мы подходили к Петровскому дворцу. Я любовался архитектурой. Такие формы бывают на старых фарфоровых вазах, где пейзажи и все дышит радостью, обещанием чего-то восхитительного, фантастического…

О своем впечатлении я сказал Антону Павловичу.

–  Да, - ответил он, - вся жизнь должна быть красивой, но у красоты, пожалуй, больше врагов, чем даже было у Наполеона. Защиты красоты ведь нет.

Дворец стоял на кругу ровной площадки. Впереди шло Петербургское шоссе. По кругу, прислоненные к большим серебристым тополям, стояли длинные скамьи, выкрашенные в яркий зеленый цвет. На одну из них мы сели. Все были голодны и занялись едой.

К нам подошел разносчик, снял с головы лоток, поставил рядом на скамейку и пропел: «Пельсины хорошие!»

Антон Павлович спросил:

–  Сколько, молодец, за все возьмешь?

Разносчик сосчитал апельсины.

–  Два сорок.

–  Ну, ладно, я дам тебе три рубля, только посиди часок тут. Я поторгую. Я раньше торговал, лавочником был. Тоже хочется не забыть это дело.

Разносчик посмотрел хитро:

–  Ваше дело, пожалуйте.

Он взял трехрублевую бумажку, положил в большой кошель, который спрятал за голенище сапога, сел рядом и добавил:

–  Чего выдумают!

Подошли две женщины с серьезными скромными лицами и с ними старик в военной фуражке. Он взял апельсин в руки и спросил почем.

–  Десять копеек, - ответил Чехов.

Старик посмотрел на разносчика и на Чехова:

–  Кто торгует-то?

–  Я-с, все равно-с, - сказал Чехов.
– Мы сродни-с.

–  Пятнадцать копеек пара. Хотите?
– сухо предложил старик.

–  Пожалуйте-с, - согласился Антон Павлович.

–  Ну и торговля!
– сказал разносчик.
– Этак всякий торговать может.

Подошел какой-то франт изнуренного вида. На руках его были светлые лайковые перчатки. Спросил почем апельсины.

–  Если один, то десять копеек. Если десяток, то рубль пятьдесят.

–  То есть, как же это?
– недоумевал франт, - считать не выучились еще?

Взял апельсин и ушел.

Какая- то молоденькая барышня спросила, сколько стоит десяток.

–  Рубль, - ответил Чехов.

–  Дорого. А полтинник хотите?

–  Пожалуйте, - ответил Чехов.

–  Ишь запрашивают!
– Барышня выбирала апельсины и клала сама в мешок.

–  Может быть, кислые они у вас?

–  Кисловаты, - сказал Чехов.

Она посмотрела на него и выложила все апельсины по одному обратно.

–  Попробуйте один, денег не надо.

Она облупила апельсин и съела.

–  Кисловаты, - сказала барышня и ушла.

–  Ну и торговля - возмущался разносчик.

–  Хотите сорок копеек за десяток?
– вернувшись, предложила барышня.

–  Хорошо-с, пожалуйте, - ответил Чехов.
– Только без кожи.

–  То есть, как же это без кожи.

–  Кожей отдельно торгуем-с.

Барышня глядела удивленно.

–  Кто же кожу покупает?

–  Иностранцы-с, они кожу едят.

Барышня рассмеялась.

–  Хорошо, давайте без кожи, но это так странно, я в первый раз слышу.

Чехов уступил апельсины с кожей.

–  Ну, торговля! Торговать-то надо орешек в голове иметь. А это что? Отец тебя мало, знать бил. Этак-то товар отдавать дарма. Дурацкое дело не хитрое. Али деньги крадены?

Разносчик рассердился.

–  Десяток остался. Это берем себе в дорогу, а вот пяток бери себе, - сказал ему Чехов.

Мы пошли дорогой на Петровско-Разумовское. Но пройдя немного услышали сзади свистки. Оглянулись и увидели бежавших в нашу сторону двух городовых и разносчика.

Мы остановились. Разносчик показывал на нас городовым и кричал:

–  Эти самые студенты!

Подбежали полицейские:

–  Пожалуйте в участок.

–  Зачем в участок?
– взъерошился Новичков.

–  Не-че, пожалте! Евонные пельсины усе съели. Там разберут.

Чехов смотрел на разносчика. Левитан возбужденно повторял: