Константин Коровин вспоминает…
Шрифт:
– Кому нужны ваши рассказы?… К чему они ведут? В них нет ни оппозиции, ни идеи… Вы не нужны «Русским ведомостям», например. Да, развлечение, и только.
– И только, - ответил Антон Павлович.
– А почему вы, позвольте вас спросить, подписываетесь Чехонте?… К чему такой китайский псевдоним?…
Чехов засмеялся.
– А потому, - продолжал студент, - что когда вы будете доктором медицины, то вам будет совестно за то, что вы писали без идеи и без протеста…
– Вы правы… - отвечал Чехов, продолжая смеяться.
И прибавил:
– Поедемте-ка в Сокольники… Прекрасный день… Там уже цветут фиалки… Воздух, весна[224].
И мы отправились в Сокольники.
От Красных ворот мы сели на конку и проехали мимо вокзалов, мимо Красного пруда и деревянных домов с зелеными и красными железными крышами. Мы ехали по окраине Москвы…
Доругой Левитан продолжал прерванный: разговор:
– Как вы думаете?… - говорил он.
– Вот у меня тоже так-таки нет никаких идей… Можно мне быть художником или нет?…
– Невозможно, - ответил студент, - человек не может быть без идей…
– Но вы же крокодил!… - сказал студенту Левитан.
– Как же мне теперь быть?… Бросить?…
– Бросить…
Антон Павлович, смеясь, вмешался в разговор:
– Как же он бросит живопись?… Нет! Исаак хитрый, не бросит… Он медаль на шею получил… Ждет теперь Станислава… А Станислав, это не так просто… Так и называется: «Станислав, не бей меня в морду…»
Мы смеялись, студенты сердились.
– Какая же идея, если я хочу написать сосны на солнце, весну… Понимаете?
– Позвольте… сосна - продукт, понимаете? Продукт стройки… Понимаете? Дрова - народное достояние… Это природа создает для народа… Понимаете?… - горячился студент, - для народа…
– А мне противно, когда рубят дерево… Они такие же живые, как и мы, и на них поют птицы… Они - птицы - лучше нас… Я пишу и не думаю, что это дрова. Это я не могу думать… Но вы же крокодил!… - говорил Левитан.
– А почему это птицы певчие лучше нас?… Позвольте… - негодовал студент.
– Это и я обижен, - сказал Антон Павлович, - Исаак, ты должен это доказать.
– Потрудитесь доказать… - серьезно настаивал студент, смотря на Левитана своими острыми глазами с выражением чрезвычайной важности. Антон Павлович смеялся.
– Глупо… - отрезал Левитан.
– Вот скоро Сокольники, мы уже подъезжаем…
Сидевшая рядом с Левитаном какая-то тетка из мещанок протянула ему красное пасхальное яйцо и сказала:
– Съешь, красавчик… (Левитан был очень красив.) Батюшка мой помер… Нынче сороков… Помяни его…
Левитан и Чехов рассмеялись. Левитан взял яйцо и спросил, как звали отца, чтобы знать кого поминать…
– Да ты што, красавчик, нешто поп?
Баба была немножко навеселе.
– Студенты, студенты… Эх, народ - под мышкой книжка, боле ничего… тоже.
Мы приехали к кругу в Сокольники.
Выходя из вагона, баба, ехавшая с нами, обернувшись к Левитану, сказала на прощание:
– Помяни родителя… Звали Никита Никитич… А как семинарию окончишь, волосы у тебя будут хороши… Приходи в Печатники… Анфису Никитишну все знают… Накормлю… Небось голодные, хоша ученые…
Антон Павлович смеялся, студенты были серьезны. У студентов была какая-то придавленность. Казалось, что забота-старуха по пятам преследовала их. Они были полны каких-то навязчивых идей. Что-то тяжелое и выдуманное тяготело над ними, как какая-то служба, сковывающая их молодость. У них не было простоты и уменья просто отдаться минуте жизни. А весна была так хороша! Но когда Левитан, указывая на красоту леса, говорил: «Посмотрите, как хорошо», - один из студентов ответил: «Ничего особенного… просто тоска… Лес, и черт с ним!… Что тут хорошего…»
– Ничего-то вы, цапка, не понимаете!
– повторил Левитан.
Мы шли по аллее.
Лес был таинственно прекрасен. В лучах весеннего солнца верхушки сосен красноватыми огнями сверкали на глубоком темно-синем небе. Без умолку свистели дрозды, и кукушки вдали таинственно отсчитывали, сколько кому осталось лет жизни на этой нашей тайной земле[225].
Студенты, с пледами на плечах, тоже оживились и запели:
Выпьем мы за того.
Кто «Что делать?» писал.
Выпьем мы за него.
За его идеал…
Антон Павлович и Левитан шли рядом, а впереди шли студенты… Издали видно было, как большие их волосы лежали на их пледах, что было модно тогда[226].
– Что это там летит?… - крикнул один из них, обращаясь к Левитану.
– Это, вероятно, сокол… - пошутил Антон Павлович. Летела ворона.
– А в Сокольниках, должно быть, и нет больше соколов… - прибавил Чехов.
– Я никогда не видал, какой сокол… Сокол ясный… О чем задумались, соколики… Должно быть, сокола и охота с ними были распространены на Руси…
Мы подошли к краю леса. Перед нами была просека, где лежал путь железной дороги. Показались столы, покрытые скатертями. Много народа пили чай… Самовары дымились… Мы тоже сели за один из столиков - чаепитие было принято в Сокольниках. Сразу же к нам подошли разносчики…
Булки, сухари, балык, колбаса копченая наполняли их лотки…
– Пожалуйте, господа хорошие…
Около нас за другим столом разместились сильно подвыпившие торговцы типа Охотного ряда и недружелюбно оглядывали нас.
– Вы, студенты… - заговорил один, сильно пьяный, обращаясь в нашу сторону, - которые ежели… - и он показал нам кулак.
Другой уговаривал его не приставать к нам.
– Не лезь к им… Чево тебе… Мож, они и не студенты… Чево тебе…
– Слуга служи, шатун шатайся… - говорил в нашу сторону пьяный с осоловелыми глазами…
Видно было, что мы не нравились этой компании - трудно понимаемая вражда к нам, «студентам», прорывалась наружу.
Антон Павлович вынул маленькую книжечку и что-то быстро записал в ней.
И помню, он сказал мне, когда мы шли обратно:
– А в весне есть какая-то тоска… Глубокая тоска и беспокойство… Все живет, но, несмотря на жизнь природы, есть непонятная печаль в ней.
А когда мы расстались с нашими студентами, он сказал, улыбаясь мне и Левитану:
– Эти студенты будут отличными докторами… Народ они хороший… И я завидую им, что у них головы полны идей…[227].
II
Много прошло времени после этой прогулки нашей в Сокольниках, и по приезде в Крым, в Ялту - весной 1904 года - я был у Антона Павловича Чехова в доме его в Верхней Аутке. На дворе дачи, когда я вошел в калитку, передо мной, вытянув шею, на одной ноге стоял журавль. Увидев меня, он расправил крылья и начал прыгать и делать движения, танцуя, - как бы показывая мне, какие выкрутасы он умеет разделывать.