Чтение онлайн

– Ты с ним что – четыре часа беседовал?

– Нет, не больше часа. Потом, ну, по дороге домой, к адвокату заглянул, к нотариусу. На метро по кольцевой часок покатался, подумал, поразмышлял. Вот и все.

– Вот врешь-то. Ты – и на метро катался!

– Ну, хорошо. – Белов чуть грустно улыбнулся. – А если я скажу: ходил в кино, в баню, на скачки – ты поверишь?

– Нет. Я тебе больше совсем не верю. Ты был такой сердитый, когда подкрался ко мне с пистолетом.

Белов не выдержал и рассмеялся:

– Я был не сердитый. Я был испуганный, Лена! Ну что тебе еще наврать, чтоб ты поверила?

– Скажи, что ты меня не любишь.

– Я тебя люблю.

– Тогда скажи мне правду.

– Я кроме правды ничего не говорю.

– Скажи мне самую главную из правд.

– Пожалуйста. Мне сорок два, Елена.

– Да. Это правда.

– А тебе нет еще и двадцати-то двух. Но это полбеды. Хотя и главная, конечно, половина беды. Вторая половина состоит в том, что я уж слышу четкий лязг зубов моих коллег. Они уже ко всем собакам пришили вешалки.

– Не понимаю ничего: собакам – вешалки?

– Чтоб их повесить на меня. Всех собак. И даже если Борька и найдется, в чем, увы, я больше не уверен, то и тогда потянется за мной, что «то ли он украл, то ли у него украли, не помню точно, но помню, что что-то такое было».

– Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

– Не понимаешь потому, что я тебя вдвое старше. И мы часто говорим с тобой на разных языках. Скажу попроще: через полгода я уже буду торговать матрешками в Измайлово или рисовать портреты в вестибюлях дорогих ресторанов.

– С чего бы это?

– С того, что есть очень мощные группировки, которые мгновенно воспользуются случаем, чтобы отодвинуть меня от всех кормушек. Когда был Борис, мы были с ним в паре сильны. А теперь – сама понимаешь. Но это меня не очень страшит. На самом деле я боюсь другого. Того, что к весне я буду сидеть. Сидеть и ждать суда. Не здесь сидеть, а в тюрьме. А потом, посидев годок-другой в ожидании правосудия, ты уже не сможешь не оказаться виноватым. Пока все так и развивается: по самому поганому варианту.

– Но ты же ни при чем?

– Конечно. Те все, кто «при чем», не по тюрьмам сидят, а в секретариатах, коллегиях да в президиумах.

– Ничего не понимаю – что ты несешь?

– Я просто разнылся, прости! Хватит ныть, Белов! Ничего. Побарахтаюсь еще!

Он встал.

– Вернусь, – тогда и поговорим, – одевшись, он взял рюкзак. – Будет звонить, спрашивать – приеду в первых числах октября.

– Коля! – Она бросилась ему на грудь.

– Прости, – он ее обнял. – Прощай.

– Прощай?!

– Лучше учись. Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни...

– Коля!

– Все. Пока!

Он вышел и закрыл дверь.

Он подумал, что, может быть, они больше уже не увидятся никогда. Однако ошибся – судьба слишком коварна, чтобы следовать твоим предчувствиям.

Судьба не любит идти на поводу. Но ей, судьбе, присуще и некое чувство юмора.

Подслушав разговор и прочтя их мысли, судьба усмехнулась и тут же начертила им линию жизни на ближайшие сутки.

Она осталась довольна своей работой, потому что уходящему Белову и в голову не могло в этот момент прийти, что завтра, в полном соответствии со сном его дражайшей Елены Синицыной, им предстоит обвенчаться.

Иван Петрович Калачев наконец-то нашел бригаду проводников, которые двадцать четвертого августа опекали вагон номер девять поезда пятьдесят девять Шарья – Москва.

Бригада состояла из двух проводниц – Маши с Наташей.

Калачев познакомился с ними прямо в вагоне, стоящем в отстойнике станции Москва-третья в ожидании очередного рейса в Шарью.

– Скажите, пожалуйста, кто-нибудь из этих людей не покажется вам знакомым? Был кто-то из них пассажиром вашего вагона? Не узнаете ли кого-нибудь, словом?

– Вот и вот, – безошибочно и быстро выбрала Маша фотографии Белова и Тренихина.

Калачев смешал фотографии, перетасовал, разложил их вновь и пригласил из коридора Наташу.

– Вот этот с вот этим ездили. Точно! – Уверенно и правильно указала на фотографии Белова и Тренихина Наташа.

– Отлично!

Калачев посадил проводниц напротив себя.

– А вы не помните случайно – куда они ехали – в Москву или в Шарью?

– В Москву, – ответили проводницы почти хором.

– От самой Шарьи?

– Нет. Они сели в Буе, – сказала Маша.

– Ты что – в Данилове! – возразила Наташа.

– Так все же? – Калачев взглянул им в лица, прервав запись.

– Да в Буе, точно! – уверенно сказала Маша. – Ты вспомни, – повернулась она к напарнице. – Они садились, вот когда поймали жулика в седьмом, в купейном, ну, у Светки! Помнишь, выводили? В наручниках? Вот тут они и сели. В Буе.

– В Буе, в Буе! – согласилась Наташа. – Точно.

– А вот еще вопрос вам, девочки, на засыпку. К ним, к этим, кто-нибудь входил в купе вот, после Буя? Случайно не видали?

– Конечно, видели! – сказала Маша и тут же осеклась, почувствовав резкий толчок ноги Наташи.

– Прекрасно! Что вы видели? – оторвал от записи взгляд Калачев, не заметивший тайного сигнала. – Кто же заходил?

– Да бригадир наш заходил, начальник поезда, – довольно неумело соврала Маша. – Ефим Михайлович...

– Они с ним пили? С Ефим Михайловичем?

– Только не хватало!

– Что вы!

– Ой ли? – усомнился Калачев.

– Да наш начальник поезда не пьет!

– Да быть не может, девочки! – еще больше усомнился Иван Петрович. – Чтобы начальник поезда, да и не пил!

– Не может. Нечем. У него желудок вырезан.

– Язва была. От пьянства, кстати.

– Теперь не пьет совсем! Только на праздники.

– А что ж тогда он заходил?

– Он просто проверял, он ко всем заглядывал.

– Он часто ночью ходит. Все бригадиры сейчас проверяют.

– Он начальник поезда или все же бригадир?

– И то и то.

– Он совмещает. А ночью ходит – «леваков» ловит.

– Билеты дорогие сейчас стали, плацкарт, общий забит, а СВ почти всегда идет полупустой.