Чтение онлайн

Каждый час я снова выходил, снова ждал, снова слышал не то, что нужно.

На рассвете я уже знал это здание наизусть. Знал, где урна с замершим кофе. Где в стене трещина, похожая на крик. Где один из распорядителей любит прятаться, чтобы выпить из фляги.

И знал, что больше не выдержу.

Если и этот лот — не она…

В семь утра произошло изменение.

Голос ведущего стал чуть тише, но напряжённее. В зале повисло молчание.

— Следующий раунд — внеплановый. Особый лот из категории «Диковины». Сборный, частично конфискованный, частично — переданный добровольно. В этом блоке — уникальные экземпляры, не подходящие под стандартные классификации. Возраст, происхождение, специфика — разнится. Претендовать на лоты могут только те, кто прошёл биоскан и получил статус "прямого покупателя".

Сзади кто-то свистнул — мол, «наконец-то диковинки», — а у меня напряглись плечи.

Это мог быть тот самый. Не детский лот напрямую — но если кто-то хотел спрятать ребёнка, это был способ.

— Демоны, — пробормотал я и шагнул вперёд.

Эти лоты нельзя было осмотреть заранее. Не было ни клеток, ни выставочных стеклянных залов. Только сцена, тьма и списки, к которым не было доступа.

Я сел. На крайний стул, чуть в тени. Впервые за ночь — с настоящим волнением в груди.

Эви могла быть здесь.

Осталось только дождаться, когда её выведут.

Я сидел, как на иглах. Напряжение вибрировало внутри, будто жилы натянуты до предела. Один за другим на сцену выводили «лоты». Кто-то шёл, опустив глаза. Кто-то пытался не дрожать. Были и дети. Несколько. Каждый раз, когда показывали нового, сердце замирало. Каждая девочка с тёмными волосами и тонким лицом заставляла меня выпрямляться и всматриваться. Но это были не её глаза.

Не Эви.

До поры.

Когда на сцену вывели очередную фигуру — слишком маленькую, слишком тонкую, с заплаканным лицом, в рваном платьице, — я уже не дышал. Девочка подняла голову. Волосы спутаны, губы дрожат, лицо серое от пыли и страха. Но глаза… Глаза — это была она.

Эви.

Чёрт. Живая. Испуганная. Моя маленькая девочка.

Я вскочил. Все чувства переплелись в одно: ярость, облегчение, страх, нежность.

Рядом кто-то уже поднимал табличку, и я понял, что времени думать нет. Если я не выкуплю её, будет поздно. Пробраться за кулисы, устроить бойню, разнести всё к демонам — это всё вариант. Но сначала… сначала я должен попробовать по правилам. Это даст шанс увести её спокойно.

Я вскинул руку:

— Сто сорок.

— Сто пятьдесят, — ответил кто-то в толпе. Мужской голос. Рядом. Я попытался поймать его взгляд, но не увидел, кто именно сделал ставку.

— Сто восемьдесят.

— Двести.

— Двести тридцать.

— Двести пятьдесят.

Я стиснул зубы. Меня пытались перебить. Специально. Кто-то хотел её. Кто-то, кому плевать, что она ребёнок. Плевать, что она мой ребёнок.

— Четыреста, — отрезал я, чувствуя, как в голосе дрожит гнев.

Пауза. Мгновение. Тишина.

— Продано! — громко объявил ведущий. — Лот двадцать девятый — за господином под номером тринадцать.

Я выдохнул. Только сейчас осознал, что сжал подлокотник так, что ногти врезались в дерево.

Эви дрожала. Слёзы катились по лицу. Она искала глазами хоть кого-то — родного, знакомого, того, кто объяснит, что всё закончилось.

Я шагнул вперёд, но распорядитель поднял руку:

— После завершения блока вы можете забрать свою покупку.

— Я хочу её сейчас, — сказал я. — Немедленно.

— Правила…

— Я заплачу за нарушение. Назовите сумму.

Он прищурился, явно прикидывая, сколько можно содрать. Я достал карту, провёл по терминалу и назвал сумму, достаточную, чтобы его рот сам расплылся в улыбке.

— За такие деньги — конечно, милорд. Пожалуйста, пройдёмте в служебную зону. Ваш лот готовят к передаче.

Я шёл за ним, чувствуя, как в груди клокочет ярость. И только мысль о том, что я сейчас заберу Эви, обниму её, укрою, согрею и больше никогда не отпущу — только она удерживала меня от желания выжечь это место до тла.

Девочку вывели в боковой зал. Она увидела меня и замерла. Затем шепнула:

— Зэй…

И бросилась в мою сторону. Я подхватил её, прижал к себе. Она всхлипывала, хваталась за мою рубашку, ногти впивались в ткань.

— Всё хорошо, — шептал я ей в волосы. — Всё хорошо, малыш. Я здесь. Всё кончено.

Я поднял взгляд на служащего.

— Нам нужен выход. Прямо сейчас. И никого не пускать следом.

Тот только молча кивнул.

А я, прижав к себе дрожащую Эви, вышел в утренний свет, в котором её слёзы казались слишком большими — и слишком дорогими, чтобы их кто-то ещё увидел.

Я держал Эви за руку, прижимая к себе не переставая успокаивать.

И тут я услышал:

— Эви! Доченька!

Я обернулся. Он стоял в полутьме, на выходе из здания, выпрямившись, как будто не торговал своей совестью несколько лет подряд. Как будто не бросил её, не предал.

Эви узнала его. Плечи затряслись, глаза округлились, и она вырвалась из-под моей руки.

— Папа! — её голос дрогнул, и всё маленькое тело вцепилось в него, будто он был спасением. — Мне так страшно было… так страшно…

Она плакала, судорожно хваталась за его плечи, а он обнимал её неловко. Не так, как отец. Не так, как человек, готовый умереть за своего ребёнка. Но таким он и небыл, не так ли?

Я стоял рядом, молча. Не вмешивался. Это её отец. Она имеет право считать его хорошим.

— Подгоните саатру, — бросил я одному из своих по коммуникатору. — Готовим эвакуацию.

Повернулся к нему:

— Напоминаю, ты сам сказал: если я её найду — ты отпускаешь. Ни опекунства, ни претензий.

Он фыркнул:

— Брось. Я такого не говорил. Это моя дочь. Я передумал. Что теперь, мне нельзя видеть ребёнка?

— Ты не просто передумал, — холодно ответил я. — Ты солгал. Не думай, что я спущу это.

Он прижал Эви ближе, но она уже не так крепко держалась. Смотрела на нас растерянная. Моя малышка. И когда я к тебе так привязался?

— Ты же не отдашь меня? — прошептала она, не отрывая взгляда от него.

— Конечно нет, глупенькая, — ответил он, слишком быстро, слишком вежливо. — Просто… пойдём со мной. Мы же папа и дочка, правда?

Но в этот момент воздух сгустился, чертов распорядитель явно забил на мое требование никого за нами не пускать.

Из глубины зала вышел тот, кто пытался выкупить её. Это было понятно по тому, как он смотрел на Эви. Кожа бледная, почти серая. С ним — ещё трое. Наёмники. Явно не охрана.