Чтение онлайн

— Я изучу оба, — твёрдо сказала Эвелина, беря проспекты. — И приму решение.

— Хорошо, — он кивнул. — Меня ждут в Сити. Приятного дня, герцогиня.

И он ушёл, оставив её одну в солнечной комнате. Но теперь одиночество было иным. На столе перед ней лежали не только дурацкое расписание, но и проспекты благотворительных фондов, а в памяти — чёткие колонки цифр и уважительный, хоть и настороженный взгляд управляющего Бэнкрофта.

Эвелина обхватила пальцами края проспектов. Они были простой бумагой, но в её руках они казались оружием. Якорем. Пропуском в реальность этого нового мира. Она вдруг с предельной ясностью осознала: её поле битвы за собственное достоинство, за право не быть просто декорацией, лежит не в будуаре, не в брачной спальне. Оно лежит здесь, в столбцах счетов, в протоколах благотворительных комитетов, в тихих, но важных хозяйственных решениях. Именно здесь, в мире цифр, отчётов и протоколов, она сможет доказать свою ценность. Не как женщина, а как партнёр. Как герцогиня в самом практическом смысле этого слова.

Она глубоко вздохнула. Воздух всё ещё был холодным, но в нём уже не чувствовалось прежней удушливой стерильности. В нём пахло бумагой, чернилами и… возможностью. Игра по его правилам началась. Но теперь у неё в руках были не только правила, но и первые фигуры. И она научилась ими ходить.

Лондонский сезон, этот бесконечный маскарад, окончился, оставив после себя лишь эхо сплетен и пачку визитных карточек, которые Эвелина методично разобрала по алфавиту, как сортировала счета. Она уже начала привыкать к ритму жизни в особняке на Гросвенор-сквер — к утренним отчётам с Бэнкрофтом, к благотворительным комитетам, к редким, деловым завтракам с герцогом. Привыкать к одиночеству, которое стало её постоянным спутником.

Поэтому, когда за одним из таких завтраков он, не отрываясь от депеши, произнёс ровным голосом: «Мы уезжаем в Олдридж в четверг. Сезон окончен. Там потребуется ваше присутствие», — она лишь слегка вздрогнула, опустив ложку в чашку с бесшумным звоном.

— Олдридж? — переспросила она, чтобы выиграть время.

— Родовое поместье. В Камберленде. На месяц, возможно, дольше. Требуется решить ряд вопросов на месте. Вам нужно будет распорядиться о сборе ваших вещей.

Он говорил так, будто сообщал о переезде в соседний квартал, а не о путешествии на другой конец Англии.

— Я… понимаю, — сказала Эвелина, хотя не понимала ничего. Замок Олдридж был легендой. Мрачной, готической легендой, о которой в свете говорили шёпотом. «Логово Блэквудов», «место, откуда не возвращаются прежними».

Дорога заняла два долгих дня. Они ехали в отдельном, огромном дормезе герцога, чьи рессоры мягко поглощали ухабы, но не могли поглотить тягостного молчания. Первый день они провели, почти не обменявшись и десятком слов. Он работал с бумагами, она смотрела в окно, наблюдая, как зелёные, ухоженные поля вокруг Лондона сменяются более дикими, холмистыми ландшафтами.

К вечеру первого дня, когда за окном поплыли сумерки, окрашивая землю в лиловые тона, Эвелина не выдержала тишины, давившей на уши.

— Это далеко от всего, — тихо произнесла она, не обращаясь конкретно к нему.

Он поднял взгляд от документа. Взглянул в то же окно.

— Да, — коротко согласился он. — Это и есть цель.

— Цель?

— Отдаление. От суеты. От глупых вопросов. От необходимости постоянно что-то изображать, — его голос был низким и, как показалось ей, усталым. — В Олдридже свои правила. Более простые.

Он снова углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

На второй день пейзаж изменился радикально. Исчезли уютные деревушки, церквушки с игривыми шпилями. Появились голые, ветром обточенные холмы, покрытые вереском и колючим кустарником. Небо стало ниже, тяжелее, затянутым свинцовыми тучами. Дорога вилась вдоль бурных, пенящихся речушек и темных, молчаливых лесов. Воздух, даже сквозь стекло, стал ощутимо холоднее и острее.

— Похоже на край света, — не удержалась Эвелина, кутаясь в плед.

Герцог, отложив перо, посмотрел вдаль.

— Для многих так оно и есть, — произнёс он загадочно. — Но здесь есть своя… честность. Природа здесь не притворяется доброй и уютной. Она сурова. И требует суровости в ответ.

Эвелина посмотрела на его профиль. На этом фоне дикой природы он казался не холодным аристократом, а чем-то древним, неотъемлемой частью этого ландшафта — таким же твёрдым, непоколебимым и таящим скрытую силу.

— Вы любите это место? — рискнула она спросить, удивляясь собственной дерзости.

Он задумался на мгновение, его пальцы слегка постукивали по кожаной обложке портфеля.

— «Любовь» — неподходящее слово, — наконец ответил он. — Это долг. Кровь. Ответственность. Это… бремя, которое я ношу. И место, которое, несмотря ни на что, является домом.

Больше он ничего не сказал. Но в этих немногих словах Эвелина услышала больше, чем за все предыдущие недели. Это было первое, хоть и скупое, признание чего-то личного.

Ближе к вечеру второго дня дорога пошла вверх, в гору. Лес поредел, открывая вид на широкую, пустынную долину, по которой носился пронизывающий ветер. И тогда, на самом краю высокого, обрывистого утёса, подобно наростому на скале костяку какого-то исполинского, доисторического существа, он показался.

— Олдридж, — произнёс герцог, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла. Была лишь окончательность.

Эвелина прильнула к стеклу. Замок не был красивым. Он был грандиозным. Массивные, лишённые изящества стены из тёмно-серого, почти чёрного камня, узкие, похожие на бойницы окна, угрюмые башни, венчавшие его по углам. Он не парил в облаках — он впивался в скалу, срастаясь с ней, нависая над пропастью и долиной с безраздельным, ледяным владычеством. От него веяло не гостеприимством, а неприступностью. Не домом, а цитаделью. Сердцем тех самых «своих правил», о которых он говорил.

Дормез, запряжённая шестёркой могучих лошадей, начал медленный, тяжёлый подъём по извилистой дороге, ведущей к воротам. Эвелина не могла оторвать взгляда от нависающей громады. В груди защемило странное чувство — не страх даже, а благоговейный трепет, смешанный с леденящим предчувствием.

— Теперь я понимаю, — прошептала она больше для себя, — почему вас называют «Лордом Без Сердца».

Он услышал. Повернул голову. Его глаза в полумраке кареты казались совсем тёмными.

— Сердце, герцогиня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в её сознании, — не должно быть на виду. Особенно здесь. Иначе его разорвут.

Карета с грохотом проехала под опускающейся решёткой массивных ворот, и мрак крепостной арки поглотил последние лучи угасающего дня. Путешествие закончилось. Они прибыли.

Массивные дубовые ворота с железными засовами, достаточно широкие, чтобы пропустить конный отряд, медленно распахнулись перед ними с тягучим, низким скрипом, который, казалось, исходил из самых недр скалы. Карета въехала не на ухоженный парковый газон, а в просторный, вымощенный грубым булыжником внутренний двор-бастион, окружённый со всех сторон высокими, голыми стенами. Сумерки здесь наступали раньше, и двор уже погружался в глубокую, холодную синеву.