Чтение онлайн

Это был не ответ. Это был запрет. Чёткий, недвусмысленный. Он видел ту же аномалию, что и она, и не желал её обсуждать. Более того, он указывал ей на её место: изучай красивые, обезличенные цифры, не копайся в грязной реальности, которую они скрывают.

— Я поняла, — тихо сказала Эвелина, закрывая тетрадь. Внутри всё кипело от возмущения и нового, острого беспокойства. Его реакция была красноречивее любых записей в книгах. Безупречные книги лгали. А хозяин, похоже, предпочитал этому вранью верить. Или делал вид, что верит.

Он дал ей доступ к информации, но тут же очертил границу, за которую нельзя было переступать. Деревня была табу. Но теперь, зная то, что она знала, Эвелина не могла просто закрыть книгу и забыть. Беспокойство укоренилось в ней, превратившись в тихую, но настойчивую решимость. Если он не даст ей ответов, она найдёт их сама.

Неделю спустя после того разговора Эвелина, всё ещё не находя покоя, решилась на действие. Предлог нашёлся сам собой — «желание осмотреть зимние владения и подышать воздухом». Герцог, погружённый в какие-то свои бумаги, лишь кивнул, не глядя, словно её прогулки его действительно не касались.

Но она позаботилась о провожатом. Через Лоуренса она выяснила, что один из старых кучеров в замке, Сэмюэль, лет двадцать назад служил её отцу, графу Уинфилду, во время его редких визитов на север. Старик, седой как лунь, с руками, искорёженными работой, но с ясными, честными глазами.

— Сэм, — обратилась она к нему, когда он помогал ей в простые, тёплые сани, — я хочу увидеть не только парк. Я хочу увидеть деревню. Настоящую.

Старик взглянул на нежи поверх очков, в его взгляде мелькнуло понимание и тень тревоги.

— Деревня нынче не парадная, ваша светлость. Суровая.

— Тем более, — твёрдо сказала Эвелина. — Поедем.

Дорога вилась от замка вниз, в долину, быстро теряясь среди голых, скрюченных от ветра деревьев. Идиллии не было с первой же минуты. Вместо аккуратных коттеджей с дымящимися трубами перед ней предстало скопление низких, приземистых строений из тёмного камня и прогнившего дерева. Крыши многих были покрыты не черепицей, а дерном и хворостом, кое-где зияли прорехи, залатанные рваным холстом. Дворы были пусты, если не считать тощих, взъерошенных кур, отчаянно копавшихся в мёрзлой земле.

Воздух, морозный и чистый у замка, здесь стоял тяжёлый, с примесью дыма сырых дров, нечистот и чего-то кислого — бедности и болезней.

Сэм остановил сани на краю деревни, у колодца с обледеневшим срубом. Эвелина вышла. Её тёплое, дорогое платье и роскошная муфта казались здесь кощунством. Из-за приоткрытых дверей на неё смотрели глаза — не любопытные, а испуганные, потухшие. Дети, завернутые в лохмотья, прятались за порогами. Их лица были бледными, с синевой под глазами, а сами глаза — слишком большими для таких худых щёк.

И звуки. Не смех, не говор. А кашель. Сухой, раздирающий детский кашель из одного дома. Глухой, хриплый — из другого. Это был хор безысходности, звучавший на фоне воющего в телеграфных проводах ветра.

Эвелину охватило чувство, похожее на удар в грудь. Она читала о бедности, но видеть её воочию, знать, что это происходит на землях её мужа, пока он изучает безупречные отчёты, было невыносимо.

В этот момент из одного из менее покосившихся домов вышла женщина. Не старая, но будто вся выцветшая, в платье, много раз заштопанном, с умным, усталым лицом и руками, красными от работы и холода. Это была миссис Нотт, деревенская акушерка и, по совместительству, единственный человек, хоть как-то разбиравшийся в травах и болезнях.

Увидев Эвелину, она не испугалась и не засуетилась. Она оценивающе оглядела её с ног до головы, и в её глазах не было ни капли подобострастия, лишь глубокая, выстраданная усталость.

— Ищете живописных видов, миледи? — её голос был хрипловатым, но твёрдым. — Зря потревожились. Здешним не до красоты.

Эвелина, подавив ком в горле, сделала шаг вперёд.

— Я… я герцогиня Блэквуд. Я хотела бы…

— Знаю, кто вы, — перебила её миссис Нотт без церемоний. — Новость-то дошла. Только от титула сытым не станешь и от кашля не излечишься.

Она махнула рукой в сторону замка, мрачно высящегося на утёсе.

— Раньше, при старом управителе, хоть какая помощь была. Лекарства привозили, доктор из города раз в месяц наведывался, для сирот и стариков муку выделяли. А как нового, этого Грейсона, наняли… — она сплюнула, не скрывая презрения. — Всё как по струнке: налоги в срок, работы — сколько влезет, а про помощь — забыли. Старого нашего доктора, что по соседству жил и за гроши лечил, выжили. Сказали, незаконную практику ведёт. А с тех пор мы и выживаем как можем. Кто травами, кто молитвой, а кто… — её голос дрогнул, и она кивнула в сторону дома, откуда доносился самый сильный кашель, — …и совсем не выживает.

Эвелина стояла, не в силах вымолвить слово. Каждая фраза этой женщины была обвинением. Не громким, не яростным, но от того более страшным в своей простоте и правдивости. Это была та самая «оптимизация расходов», которую хвалили в отчётах. Выжженная земля, на которой едва теплилась жизнь.

— Но… герцог… — начала она, не зная, что сказать.

Миссис Нотт посмотрела на неё с горькой усмешкой.

— Его светлость далеко. В башне своей сидит. Ему цифры показывают, он цифры и видит. А наши слёзы в цифрах не напишешь.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

— Если приехали не на панораму любоваться, миледи, а делом… вон в том доме, у Мэри Тодд, двое малых. Старший, Джонни, в жару бредит, кашляет так, что, кажется, лёгкие выплюнет. Хина кончилась, а новой где взять — не знаю. Может, у вас в замке ненужная ветошь найдётся, чтобы им окна заткнуть? А то смерть, а не сквозняк.

С этими словами она скрылась в своём доме, хлопнув дверью.

Эвелина осталась стоять посреди застывшей деревни, под пронизывающим ветром. Она смотрела на мрачный замок на скале, на эти убогие хижины, на испуганные детские лица. Идеальные книги мистера Грейсона рассыпались в прах перед этой суровой, невыносимой правдой. И слова герцога «их нужды учтены» звучали теперь самой чёрной, самой циничной насмешкой.

Она медленно вернулась к саням. Старик Сэмюэль молча смотрел перед собой, его плечи были ссутулены.

— Вам в замок, ваша светлость? — тихо спросил он.

— Нет, Сэм, — голос Эвелины прозвучал тихо, но в нём уже не было растерянности. В нём была сталь. — Не в замок. В город. Нам нужна хина. И одеяла. И мука. И много чего ещё. И… — она обернулась, бросая последний взгляд на деревню, — это должно остаться между нами. Понятно?

Старый кучер медленно кивнул. В его глазах, впервые за всю поездку, блеснул огонёк — не страха, а уважения.