Чтение онлайн

Мы помолчали. Я вспомнил ванну на ножках, сидящую на e?a? Брижит, ироническую женскую улыбочку на ее губах (может быть, уже тогда она познакомилась с double) и зеркало за Брижит... Я подумал, что, влезая в последний раз в жизни в ванну, мой друг Дуг мог видеть свое тело в подробностях, как видела его молочно-белая красноволосая подружка каждую ночь перед сном. Жестокая, но справедливая, как жизнь, Брижит... "Ты стар, Дуг, я ухожу к парню помоложе" - она способна была сказать и такое. Идол тинейджеров взял в руки гитару и погрузился в воду. Вились по старому полу, уходя к plug, провода... Профессионал, он не хуже рабочего ЕДФ разбирался в электричестве...

– Merde! - сказал я.

o Merde! - согласился мой собеседник. - Big merde!

ДОЖДЬ

В Люксембургском саду было сыро, хмуро и необычно пусто.

Дмитрия в саду не оказалось. Впрочем, он, может быть, и не подо-шел бы к Дмитрию, если бы увидел его. Так бывало уже не раз. Скорее ему нравилось только увидеть мускулистую коренастую фигурку приятеля, мечущегося с ракеткой по корту или же бросающего фрисби на пыльном баскетбольном поле. С помощью этого маневра Париж немедленно одомашнивался, превращался в родной провинциальный город, где, зайдя в соседний двор, можно крикнуть приятелю "Привет!".

Он обошел сад по периметру, по самым безлюдным его аллеям и ненадолго присел у новых кортов, где стал наблюдать плохую игру двух некрасивых девушек. Сам он играть в теннис не умел и никогда не пытался напиться. Впрочем, все игры казались ему бесполезной тратой времени. От игры в карты до игры в бейсбол. Он играл в жизнь.

В поле его зрения появился буйно заросший грязными волосами тип в темных мятых тряпках и, вынув из-за спины кусок картона, показал ему текст. "Я голоден... из тюрьмы..." Поморщившись, он про-бормотал "Нет" и подтвердил "нет" головой. Не обидевшись, тип убрал картон и ушел из кадра. Нет работы, воруй, грабь, но не проси, - поду-мал он. Сам он, даже во времена тягчайшей бедности не опускался до попрошайничества... Даже... Ему пришлось стыдливо остановить мысль, так как он вспомнил себя подростком в Сочи и Туапсе, приближающимся к парочкам, обнимавшимся на скамейках. "Простите, пожалуйста, капитан, у вас не найдется ли немного мелочи, я уже несколько дней ничего не ел..." Больше всех давали моряки и офицеры, отсюда эта нехитрая лесть "капитан", даже если "клиент" был простой матрос или курсант... Он не любил и высмеивал христианст-во, эту удобную для среднего бесталанного человека поп-религию, но приходилось признать, что "кто из вас без греха - пусть бросит в нее камень", сказано мудро. Едва только ты забудешься и примешь суперменовскую снисходительную позу, глядя этак сверху вниз с мгновенно образовавшегося пьедестала-возвышения, ан тотчас всплывает почти забытый эпизод собственной жизни, и ты со вздохом вынужден спуститься и втиснуться в толпу. В теплую и грязную толпу себе подоб-ных. В толпе пахнет чесноком, отрыгивают прокисшим дешевым виноом, подванивают нестиранными носками, испускают газы, Щиплют девушек за задницы, короче, родное и грешное, оря младен-цами и зияя стариками, обступает тебя человечество.

Некрасивых девушек изгнала следующая пара: черный тоненький юноша и крепкая америкакна-блондинка. Из опыта многолетних посещений сада он знал, что юношу зовут Игнасио и он сын африкан-ского ambasador. Какой страны, он, впрочем, не помнил.

Американочка - розовощекая и пышная, наверняка не пересекла еще границу двадцати лет, однако вполне уже могла кормить с помощью крупных сосцов нескольких младенцев. Корова с телячьим выражением лица, подумал он. Телячий, гладкий, раздвоенный носик, телячьи, серо-голубые глаза. Он успел увидеть лицо американочки крупным планом, пока она снимала с плеч легкую куртку. В свое время в Калифорнии и Нью-Йорке он переспал с полусотней таких вот девушек с большими сосцами, задастыми и нежнокожими. Обычно дедушка или бабушка трогательных коров оказывались выходцами из германских eee скандинавских стран. Он вспомнил, что на полу-блатном русском слэнге-арго таких девушек именно и называют "телками". Его связи с подобными подружками, однако, никогда не длились долго. Сам необычный тип, он выискивал необычных, трудных женщин...

"А с чего ты взял, что ты необычный?" - сказал он себе, и даже вздохнул тоскливо, потому что это был его обычнейший регулярно повторяющийся церемониальный вопрос к самому себе. И он влек за собой другой, основной вопрос: имеет ли он право на циническое жестокое отношение к себе подобным, к коллективу людей? Merde, shit, -отмахнулся он от себя на двух языках. Что за блядское абстрактное интеллигенствование! Впрочем, все объясняется просто, и ты знаешь объяснение. Прошло полтора месяца после того, как ты закончил очередную книгу, comrade писатель, и вот, предсказуемое, явилось сомнение в себе. Верный знак того, что следует начинать новую книгу. Он десяток раз напился за эти полтора месяца, в чем тоже ничего удивительного нет, он всегда нуждался в интенсивной расслаблнности после интенсивной работы над книгой. Напился, совершил с полдюжины случайных сексуальных контактов - пора за работу. Только, вот, на чем остановиться, о чем писать книгу. Идей было множество. Существовало несколько заготовок - начал новых романов, несколько крутых фраз, которые можно было продолжить такими же крутыми, сильными мускулистыми фразами... Однако по опыту он знал, что выбрать будет трудно. Выбирать становится все труднее. Писать все легче.

Крупные, упали на скамью несколько капель. И на оголенные до локтя бронзовые руки его. Как они сказали, девочки в агентстве, когда он заходил подписывать договор: "Quelle couleur!'". А он ответил им: "Soleil de Paris'""... Сильные, еще несколько капель шлепнули по черным, видавшим виды брюкам. И впитались в ткань, расплываясь. Брюки надо бы постирать. Пора. Он сам стирал свои вещи, даже пиджаки. Отдавать их в чистку в Париже дорого. В Нью-Йорке он отдавал их в чистку? Он не помнит. Когда работал у мультимиллионера, отдавал. Вместе с многочисленными костюмами мультимил-лионера и свои несколько. Тогда он носил исключительно белое. Сей-час - исключительно черное. Капли участились, и он поднялся. Игнасио и блондинка продолжали играть. И продолжали сражаться на других, соседних кортах. Деньги заплачены - дождь, не дождь. Он на-правился к выходу на rue Вожирар. Поднял воротник старого пиджака. Вот что значит вещь от хорошего дизайнера. Пиджак служит ему шес-той год. Много раз стиранный и выцветший от солнца, он, однако, сохранил форму и элегантность. В таком пиджаке, даже и одетом поверх черной t-shirt с белыми пулями, полиция много раз подумает, прежде чем остановить владельца и потребовать документы.

* Какой цвет! (фр.). ** Парижское солнце.

Он вошел под крышу обширной, с асфальтовым полом беседки. Нужно было переждать дождь, сделавшийся слишком густым и на-зойливым. Хаотически брошенные, может быть, шахматистами, обыкновенно населяющими беседку, безмолствовали на территории многочисленные люксембургские бледно-зеленые стулья. Взявшись за один, он отчленил его от железной толпы собратьев и уселся лицом к тропинке, ведущей к выходу из сада. И к туалетам.

Энергичный, черноволосый вкатил коляску с крупным младенцем отец. Второй ребенок, девочка лет пяти вбежала, держась за отцовский задний карман черных брюк. Буржуа. Неплохой ебарь. Старомоден, определил отца писатель. До сих пор делает любовь с женой, как с лю-бовницей. Профессия? В каком-то энергичном он бизнесе, не с бума-гами. Если бы с бумагами, он был бы полусонный. Скорее всего владе-лец магазина. Посадив девочку на стул, отец, вынув из кармана платок, стал вытирать ей волосы. Девочка хохочет, следовательно, семья счастливая... Глупости, и несчастный ребенок может хохотать. Почему нет?

Худая, симпатичная - светлые брюки и черный cotton пиджак (без подкладки?) поверх t-shirt, писатель почувствовал классовую близость к ней, - вошла с тучным молодым человеком в очках, слишком сво-бодных брюках и рубашке в крупных цветах. Вошла первая, и ведомый за нею ступил мешковатый в очках. Кто? Не сын. Не брат. Любовник? Вряд ли. Скорее всего приятель, явившийся в Париж, она ему показы-вала сад, и вот их загнал сюда дождь. Возможен и другой вариант: она приехала в Париж, и он (в конце концов рубашка в цветах близка по духу к Les Halles) прогуливает ее в Люксембургском саду. Они уселись справа от писателя, лицом к лицу, на довольно приличном друг от дру-га расстоянии. Заговорили по-французски и, кажется, без акцента. Но ее лицо может быть лицом итальянки.

Он выбрал лужу, дабы, глядя на частоту падения капель именно в эту лужу, следить за изменением интенсивности дождя. Лужа обильно пузырилась, но со стороны кортов, где не было крупных деревьев, только молодняк, небо оставалось светло-серым и, кажется, даже светлело. Большой голубь притопал пешком к его ногам и приступил к чесанию перьев. Как собака, у которой блохи. Существуют ли блохи у голубей? А может быть, это особые насекомые, голубиные блохи? При всем том голубь выглядел вполне здоровым, крупным голубем. Стать его соответствовала стати мужчины в метр восемьдесят ростом...

Широко загребая руками, тип в устарелой формы бежевых широких внизу брюках и свитере цвета люксембургских стульев вплыл рывками в беседку. Зад типа был куда обширнее обтекаемых свитером его плеч. На черепе, поверх редкого слоя волос поблескивал обруч наушников "walkman", а корпус "walkman" висел, зацепленный за карман брюк у ляжки. Тип заходил по беседке. Голова и туловище выдвигались первыми, затем следовали гребки рук, и только после этого сдвигался зад и ноги. Разумеется, подобный способ передвижения, как и форма тела, свидетельствует об анормальности типа. "Walkman" также ненатурально выглядел в обществе мужика среднего возраста. В фильмах такими представляют нам больных убийц и сексуальных маньяков. Что же, народ созидающий фильмы -неглупый народ. Различного таланта, но неглупый и наблюдательный. Как и фотографы. Связь между телом человека и его психикой несомненно существует. Хотя человечество осудило Ломброзо за его, якобы, расистские изыскания, последнее слово еще не сказано, "ще не вечiр", как гласит украинская пословица. Поглядим, что будет дальше. Человечество не единожды уже осуждало свои собственные открытия как заблуждения, чтобы возвратиться к ним позднее. Разве не были осуждены первые храбрецы, утверждавшие, что земля вертится вокруг солнца, а не наоборот? Были...

Порыв сырого ветра ввинтился под легкий пиджак со спины и обдал спину холодом. Он застегнул пиджак на единственную пуговицу и отвернул рукава.

Пара стариков. Он - высокий, сутуло-горбатый, в бесформенной куртке впереди, сумка в руке. Она - седая, стрижка под комсомолку двадцатых годов, в брюках, sneakers и куртке с капюшоном, руки уронены неживо, кукольно по обе стороны туловища - вошла за ним повторяя все его движения. Он отряхнулся и потопал ногами, сбивая с себя капли, она проделала то же. Стала вплотную к нему, подняла к нему лицо. Издала каркающий, вопросительный звук. Писатель вслушался. Еще звук. Это не был французский язык, не был английский или немецкий. И не китайский. Она говорила на своем собственном языке. Требовательно, задрав голову. Так вороненок, подобранный писателем в церковном дворе в городе Иванове и привезенный в Москву, каркал, задирая голову, и раскрывал клюв, требуя колбасы. "Кар?"