Чтение онлайн

Ракадар опять самый первый кинулся обратно в шатер, принес оттуда несколько щербатых глиняных мисок и простых деревянных ложек и раздал каждому из воинов. Умудь начал разливать.

— Мяса бы покрошить, — протянул, осторожно беря горячую миску, Фистар.

— Мяса нет, — отрезал Умудь. — Хараслат приказал его только к обеду давать.

— Мясо есть у меня! — спохватился Вида.

Он обошел Ракадара, который примостился рядом с ним и отправился искать своего коня. По пути видел он, как все с вниманием, но без злобы смотрят на него. Кое-кто даже поприветствовал его кивком головы, а кому-то он и ответил. Ракадар не солгал — он и впрямь накормил его коня, пусть и не до отвала, но уж точно не худо. Вида похлопал своего верного друга по шее и вытащил припасенное для того яблоко.

— Ешь да отдыхай, мы теперь здесь будем.

Он вернулся к костру, неся с собой большой кусок копченого мяса.

— Так наш новый друг к нам и не с пустыми руками! — обрадовался, словно ребенок игрушке, Фистар. Только сейчас Вида разглядел, что был Фистар самым младшим из всех — быть может чуть постарше его брата Трикке, но за косматой неприбранной бородой и черным загаром его молодости было совсем не видно.

Умудь разлил всем похлебку, и оградители молча начали есть, вылавливая из жидкой баланды куски его окорока.

— Благодарствую, — вдруг сказал ему Умудь. — Вовремя ты.

Остальные молча закивали, прихлебывая и чавкая.

— Коль поел, то и отдохнуть надобно, — сказал Умудь, когда Вида протянул ему пустую миску. — Пусть все там в животе как надо уложится. Ракадар тебе покажет, куда прилечь. Пока ты с нами, а завтра Хараслат уже сам решать будет, может, и отдельно тебя поселит.

Вида встал — он и взаправду устал так, что повалился и заснул бы даже на голой земле. Ракадар, дочиста вылизав свою миску, поднялся вслед за ним. Виде хотелось что-то сказать своим новым друзьям, которые так тепло приняли его — теперь уже отщепенца, безродного, бессемейного и нищего отступника к себе, и он поклонился.

— Спасибо, — сказал он.

— Спасибо тебе, — ответил Умудь.

С этими словами он плеснул воды в свой горшок, где еще оставалось чуть похлебки, и начал мешать. А потом вылил все в еще более щербатую миску, стоявшую у его ног, и большая ободранная собака жадно кинулась к еде.

Согнувшись вдвое, Вида вошел в шатер. До чего драным и старым он был! Весь в дырах, хоть и бережно, но неумело залатанных, вонючий и неудобный. Виде вспомнились его собственные шатры, когда выходил он с другими обходчими в лес — большие и красивые, из новой прочной материи да с промасленным дном, чтобы не замочить ноги и всякое добро в дождь.

Ракадар стал суетливо освобождать ему место, перетаскивая свой тюфяк и пожитки вглубь шатра.

— Ну, тут уж не сильно-то богато. Как есть. Раньше и вовсе этого не было — спали под открытым небом али под обозами. Да грелись собаками. Как Хараслат договорился с Перстом твоего окреста, так вроде как полегчало. И поесть всегда вовремя дают, и спать теперь есть где.

— Ничего, — соврал Вида. — Мне не привыкать. Я и не такое повидал.

Сам же он с горечью думал, что если бы не его необдуманная клятва Бьиралле, то не пришлось бы ему оставить свой большой и богатый дом и веселых, верных друзей. Он бросил свой плащ на рваную и грязную перину, из которой торчала солома — гнилая и черная. Соснуть и правда надобно. Уж одну ночь он перетерпит, а там, авось, Хараслат ему отдельный шатер даст.

Он быстро заснул, и от усталости даже не чуял вони, исходящей от его постели, и не слышал гомона снаружи шатра, который еще долго не стихал. Проснулся Вида среди ночи и сам не понял от чего. По привычке он проверил свой нож и меч — все было при нем, так, как он и ложился. Он приподнялся на своем тюфяке: Умудь, тихонько ругаясь, рылся в ветхом сундуке, рядом на коленях стоял Ширалам, держа в руках огарок свечи и стараясь подсветить Умудю тьму шатра.

— Коли хочешь знать, южанин, — больше себе, нежели Шираламу, говорил Умудь, — так боги о нас давно забыли. Не до нас им. Они за богатеев думу думают… А твой дружок и вовсе зря преставиться решил.

Умудь наконец выудил из сундука маленькую прозрачную склянку, почти до половины наполненную беловатой густой жижей.

— Иди да дай ему, авось отпустит. Хоть на тот свет по-людски отправится. Больше — сам видишь — нету у меня. Еще в ту зиму все запасы перевел, а мака-то не привозят.

Ширалам кивнул и тут же спрятал бутылек на груди.

— Боги не забудут, — сказал он.

— А что мне до них! — отмахнулся Умудь.

Ширалам выбежал из шатра в ночь, а Умудь, заметив, что Вида не спит, повернулся к нему и сказал:

— Ты тут не дивись, у нас бывают, что и мрут. Давеча один отравился чем, говорит, что поел ягод каких-то, вот кишки и закрутило. Третью ночь отпустить не может. Бедняга уже побелел, точно снег, да от боли языком не шевелит. Хараслат и питья ему присылал своего личного, и лекарь у нас тут имеется, а все одно — недолго ему осталось.

Вида сглотнул.

— А кто это?

Умудь почесал бороду:

— C Шираламом вместе пришли из Опелейха. Вроде как друг он ему, только моложе. Пятнадцатая осень минет.

— А что ты ему дал?

— Маковое молоко, вестимо. Хоть отойдет спокойно.

Вида улегся на свое место, и голова его закружилась от дурных мыслей. В первую же ночь он застал смерть юноши, который был так далеко от дома. Он так и не смог снова заснуть, как и Умудь, который истуканом сидел на своей постели. Ширалам вернулся лишь под утро.

— Вот, возьми обратно, — сказал он Умудю и протянул нетронутый пузырек с молоком. — Он сказал, что не надо. Что другим пригодится больше.

— Отошел? — спросил Умудь.

— Отошел, — бесстрастно ответил Ширалам. — Благодарил тебя.

И он лег на свое место. Только Вида заметил, как долго еще тряслись плечи Ширалама под вытертым жалким одеялом.

***

Уульме бежал по пустынной широкой дороге. Он был уже в Опелейхе, в городе, где прожил много лет и где все было ему знакомым и даже родным. Вот трактир, в котором он встретился со Сталливаном, вон Дорат, городская темница, а вон и крыша дома кузнеца, где Сталливан справил ему самый лучший в мире меч.

Подбираясь все ближе к ремесленной улице, Уульме чувствовал, как сердце забилось сильнее. Скоро он увидит Забена.

Для себя Уульме решил, что поглядит на лавку и двор издалека, не привлекая к себе внимания подмастерьев или хозяина, но глубоко-глубоко в душе ему хотелось, чтобы Забен тоже его приметил, пусть бы и не узнал.

Лавка была на месте. Да и по запаху Уульме понял, что владелец не поменялся.

Ворота были заперты, и Уульме прикрыл глаза, стараясь вспомнить широкий двор и низенькую мастерскую.