Чтение онлайн

— Гневайся, — буркнул Уульме.

— Скажи, Мелесгардов, — перешел к делу его новый хозяин. — Расскажи мне о брате. Видят боги, мы с ним давно не виделись. Гляди, коль встретимся на улице, так и не признаем друг друга. Каков он? Все такой же прохиндей?

Уульме словно ударили — он не мог снести такого оскорбления, пусть и не ему самому.

— Сталливан никогда не был прохиндеем! — в гневе вскричал он.

— Был, был, — заверил его Забен. — Уж мне-то лучше знать. Сбежал, как в воду канул. Это по его!

Уульме вскинулся, но в этот раз промолчал.

— Что ж, Мелесгардов, — ухмыльнулся старик, — а хватит разговоры-то разговаривать. Ты здесь не отдыхать будешь, а работать. Сталливан-то лентяй да пройдоха, тебя разбаловал. Знаю я его, поди, целыми днями ели да пили да играли в кости.

— Что мне нужно делать? — спросил Уульме, не желая выслушивать такое нелестное описание Сталливана.

— Будешь пока помогать мастеру, а там, уж коли достанет у тебя усердия и осторожности, сам им сделаешься. Я дармоедов не кормлю, но они у меня и не держатся — любой, кто приходит, так работает и за себя, и за меня, но и пустым потом не уходит.

Уульме уже не слушал — деньги его не заботили.

— Я согласен, — кивнул он, хотя знал, что его согласия Забен и не спрашивал.

— Спать ты будешь при мастерской — там вроде как комнатки для ученика есть. Набьешь соломой перину, попросишь одеяла, миску да чашку. Где мыться да куда за похлебкой ходить, тебе покажут.

Забен встал со своего места и медленно направился к выходу. Уульме последовал за ним.

Мастерская была совсем рядом — нужно было выйти из лавки и пройти через большой застроенный двор. У входа сидели несколько подмастерьев и о чем-то громко спорили, ковыряясь в зубах гусиными перьями.

Увидев Забена, все они вскочили со своих топчанов и низко поклонились.

— Пошлите боги господину здоровья да благоденствия! — поприветствовали они хозяина.

— Богов не нужно просить, — ответил им старик. — Они и сами видят, кого миловать, а кому и сполна воздать.

Он остановился.

— Где мастер? — спросил он. — Пусть выйдет.

Один из учеников с поклонами скрылся в мастерской, но очень скоро вернулся, ведя за собой совсем древнего старика — почти слепого, с обожженными по локоть руками и белыми жидкими волосами.

— Дарамат! — воскликнул Забен, будто приветствуя старого друга. — Вижу, что боги не спешат призывать тебя к себе!

Дарамат поднял на Забена свои невидящие глаза и прошамкал:

— Я бы посоветовал им поторопиться. Зажился я что-то… Свет уже не мил.

— Богам лучше знать, — грубо одернул его Забен. — Еще тебя они бы не спрашивали!

Дарамат покорно кивнул, и Уульме вдруг стало жаль старого мастера. Тот правда зажился, правда устал.

— Я привел тебе ученика, — напомнил о главном Забен. — Обучи его, чему сам сможешь. Да не жалей — он мне дорого обошелся. Пусть работает, пусть семь раз свою рубаху от пота выжимает. Пусть каждую свою корку сторицей отрабатывает.

Подмастерья насмешливо глядели на Уульме, о котором так нелестно отозвался их хозяин, но тот даже не шелохнулся.

— Дарамат? — требовательно позвал старика Забен.

— Я обучу его, — прошамкал старый мастер. — Если тебе уж так неймется.

Он неуклюже поклонился и зашел обратно в мастерскую.

— Слыхал? — обернулся к Уульме Забен. — Это твой новый учитель. Слушай его, как слушал лентяя и пропойцу Сталливана, который ничему хорошему научить тебя не мог. И исполняй в точности все, что он говорит.

— Слушаюсь, — ответил Уульме. Он тоже поклонился, но не так, как это делали остальные: поклон вышел у него кривой. Богатый и родовитый, привыкший повелевать, он не привык кланяться.

— Тогда иди, — кивнул Забен и пошел прочь и от Уульме и от остальных подмастерьев.

Теперь этот день, пропитанный густым запахом Опелейха, наполненный гулом голосов, скрипом повозок, криками извозчиков и лаем собак, ожил в памяти Уульме. “Как же это все могло случиться? — подумал он. — Как я мог все потерять…”

***

Вида ехал долго, не останавливаясь, не сходя с дороги. Накануне отъезда он вспомнил о Южном оградительном отряде, о котором слышал лишь однажды — в доме Ваноры. Кем были эти оградители, Вида не знал, однако внезапно для себя решил, что особого греха не будет, если он попросится в отряд. Обороняя границы, он будет защищать и Угомлик, и отца с матерью, и брата с Ойкой.

— Боги помогут. Я не боюсь смерти. А от позора я уже отмылся, — напутствовал он сам себя.

Он не попрощался не только с отцом и матерью, но и с Игенау, Иверди, Ванорой и другими обходчими и охотниками. Вида хорошо знал своих друзей и понимал, что они, скорее, свяжут его по рукам и ногам, чем отпустят из Угомлика. Он представил лицо Игенау, когда тот узнает об отъезде своего лучшего друга, и против воли усмехнулся.

— Не быть мне боле обходчим.

Уже к вечеру он остановил коня и развел костер. Лес только начался — настоящий, густой черный страж этих земель, а до южных границ было еще очень далеко. Вида уснул, подложив под голову плащ и укрывшись попоной, а стреноженный Ветерок всю ночь недовольно глядел на хозяина одним глазом, про себя недоумевая, чего вдруг Виде вздумалось сняться с насиженного места и уехать так далеко.

К концу третьего дня пути лес начал редеть и в просвет заглянуло солнце. Вида выбрал малохоженую неприметную тропку, которая вывела его на равнину, поросшую ковылем. До Гололетней пустоши оставалось рукой подать.

Он не боялся неизвестности и не жаждал заглянуть в будущее, но и совсем не тревожиться не мог. Он знал, что не вернется назад, что бы ни пришлось ему пережить, но вот умереть скоро и бесславно ему совсем не хотелось.

Вида спешился, расседлал Ветерка, расстелил на земле плащ и лег.

— Я стану великим! — громко сказал он, вспоминая свои детские клятвы. — Моё имя птицей вознесется вверх и облетит весь свет!

И сам не заметил, как заснул, подложив под голову ладонь.

— Вида! Спаси же нас! Заслони от бед! — вновь услышал он уже знакомые голоса.

Сотни людей, с замотанными грязными окровавленными платками лицами, протягивали к нему тощие руки и молили, просили без конца:

— Спаси нас, Вида! Заступись за нас!

Вида открыл глаза — небо над ним уже посерело. Ветерок лежал рядом, даже во сне поводя большими ушами.

Пытаясь сбросить с себя тяжесть сна, Вида достал свои припасы, развел костер и стал ждать утра.

***

Завершался пятый день пути, а Гололетняя пустошь и не думала заканчиваться. Вида был почти уверен, что сбился с пути.