Чтение онлайн

Отлежавшись, Вида с трудом встал на ноги и поковылял к своему шатру. Дойдя, он чуть не ползком влез вовнутрь и неуклюже повалился на свою перину.

— Случилось что, друг? — участливо спросил его Фистар, который сидел в самом темном углу, подобрав под себя ноги.

— Ничего, — прохрипел Вида, скорчившись на своей постели.

— Эк так, что ничего, когда вижу я, что тебе нездоровится?

— Конь…копытом… — просипел Вида.

— Так он тебе и кости все мог перебить, оглядеть надо.

И Фистар, не дожидаясь Видиного согласия, выскользнул из шатра.

— Умудь! — услышал Вида его крик. — Давай сюда.

И через миг уже Умудь да Фистар вдвоем стояли подле Виды.

— Лежи, — сказал ему Умудь. — Я рубаху твою сниму и посмотрю, что там да как. Ребра конь мог перебить.

Вида кивнул. Ему было нестерпимо больно, куда сильнее, чем когда его рубцы начали подживать. Он даже и не думал, что бывает такая боль. В тот миг было ему все равно, кто поможет ему — раб или господин, только бы полегчало.

Умудь стащил с него рубаху и, почти не дотрагиваясь жесткими мозолистыми пальцами до его тела, ощупал место удара.

— Ушибся ты, друг, — сказал он, разглядывая синее пятно, начавшее расползаться по груди Виды. — Неудачно уж. Достань в сундуке тряпок да бадяги, — обратился он к Фистару, и тот сразу же бросился выполнять его приказ.

У Виды почернело в глазах. Не будь он мужчиной и воином, то давно бы уже закричал от боли. Он едва дышал. Но когда Умудь намазал его грудь густой зеленой кашицей и туго перетянул его поперек, то крик, против воли, вырвался из его груди.

— На вот, отпей, — услышал Вида и уже, проваливаясь в беспамятство, увидал знакомую склянку, наполненную маковым молоком. Тем самым, от которого первой ночью отказался юный Лимар.

***

Очнувшись, Вида поморщился. В тот же миг боль в груди, хотя и не такая острая и сильная, как раньше, вернула ему память. Теперь он еще долго не сможет покинуть это проклятое место.

Виде стало жалко себя оттого, что он так глупо тратит свою жизнь. Он с трудом приподнялся на своем тюфяке и тут же повалился обратно.

— Ширалам, — негромко позвал он, но на его удивление, тот сразу откликнулся.

— Где Ракадар? — просипел Вида.

— С Умудем ушел. Хараслат отправил их окрест оглядеть. Они сегодня вроде как в дозоре будут.

— Напиться не будет ли?

— Койсойское пойло, — усмехнулся Ширалам. — Ракадар оставил, но сомневался, что ты его захочешь. Он не будет, побрезгует, сказал он, когда уходил.

Значит, Ракадар рассказал всем, что крикнул ему сегодня Вида.

И чего же Ширалам так ходит за ним, как за своим, коли знает, что думал Вида о рабах? Чего же они не прибили его, пока лежал он в беспамятстве?

— А ты чего не пошел? — спросил Вида, жадно глотая обжигающий напиток.

— Хараслат оставил при тебе. Сказал, чтобы от тебя я ни на шаг не отходил. Вдруг чего понадобится…

И Вида почувствовал, как по его лицу потекли слезы. Первый раз за всю свою жизнь, с тех пор как он променял пеленки на теплые меховые сапоги, он плакал. Вида гневно приказал сам себе остановиться, но не мог: он вдруг ясно понял, как же тяжело жилось все эти годы Уульме. Понял, каково это — оказаться на чужбине.

— Не грусти, друг, — подбодрил его Ширалам, крепко завинчивая бутыль с питьем. — Тут попервой-то всем несладко, а потом привыкают. Я, правда сказать, сначала и вовсе уходить хотел, а теперь меня и гнать Хараслат станет, а упаду ему в ноги и упрошу меня здесь оставить. Для меня теперь, кроме как в отряде и нет жизни.

— Когда воротятся Умудь и Ракадар? — вместо ответа спросил Вида.

— Три ночи они там, и, коли ничего с ними не случится, то на четвертую здесь будут.

— А что случится-то? — удивился Вида.

Ширалам вытаращил глаза:

— Известно что. Это ж оградительный отряд, а не ярмарка. Рийнадрёкцы-то не спят. Нет-нет, да и жалуют нас своим набегами. Коли Ракадар с Умудем не углядят загодя, то их и прибьют как дозорных. А коли углядят, то один из них и будет гонцом, а Хараслат уже им на подмогу хард али два — как уже надобно будет.

— А много ли не возвращалось?

— Каждый раз по разному-то… Когда и много, а когда и мало. Да только Умудь вернется. Он как заговоренный — ни стрела его не берет, ни меч. А сам он врагов издали видит, будто орел. И в ночи, и днем, и в самый сильный дождь, когда и руки-то своей не углядеть, а Умудь тебе точно скажет, что в пяти сотнях шагов отсюда идет вражеский хурд.

— Как же он так видит? — сразу загорелся Вида. Он, как обходчий, дорого бы дал, чтобы обладать такими же зоркими глазами.

— Да боги ему помогают, — почесал голову Ширалам. — Говорит, что нужно лишь приглядеться получше и все сразу увидишь. Но кто ни пробовал, а все одно — ни у кого не получилось. Умудь — он такой один на отряд, да и скажу тебе я, Вида из Низинного края, что даже у самого господаря и у всех Перстов разом нет такого Умудя, как у нас.

Ширалам сверкнул глазами и гордо задрал подбородок, а потом и продолжил:

— Хараслат незнамо сколько раз хотел сделать его хардмаром, да тот все никак. Где, говорит, мне хардом-то управлять, когда я не для того на свет народился. Но на самом деле не в этом суть, — заговорщицки прибавил Ширалам, наклоняясь к самому уху Виды. — Умудь за рабами в Койсое смотрел. Там-то Ракадара и приглядел, а потом и уговорил Хараслата его выкупить. Ракадар ведь слышит, как зверь — хоть в ветер, хоть в дождь. Хоть кони будут ржать, а собаки захлебываться своим лаем, а все равно расслышит, как раздатчий у костра начнет греметь крышками к обеду. Вот они вместе-то и ходят в дозор — Ракадар-то с Умудем. Остальные вовсе не так хороши, как эти двое. Да, бывало, что и в двух шагах неприятеля просмотрят, а потом отряд уж под десяток, а то и другой, и третий оградителей не досчитается. И это лишь в одну ночь.

— Так как они это делают? — спросил Вида. — Ох, как бы мне на обходе такие люди пригодились бы!

— Так ты не из простых?

Вида смутился.

— Нам, — поправился он.

Ширалам кивнул. Не его это дело лезть в чужое сердце, коли оно закрыто. А Вида сказал, не желая обижать своими словами Ширалама:

— Я из Низинного Края. А тамошнему Персту обходчие в лес были нужны. В лесу-то меня волк и задрал, а я, как оправился, так решил, что хватит с меня диких зверей, и вот, в оградители подался.