Чтение онлайн

У самых дверей комнаты, в которой лежал Герхардт, я заметил стоявшие у стенки картины, прикрытые брезентом.

— Герхардт уже видел их? — спросил я майора.

— Я хочу это сделать сейчас. Пойдемте.

Герхардт сидел на койке. Он осунулся немного, побледнел, но если бы не несколько царапин на левой стороне лица, трудно было бы предположить, что еще вчера состояние его было критическим. Увидя нас, он искренне обрадовался и сделал попытку встать, но майор остановил его жестом руки.

О своем падении Герхардт ничего нового сказать нам не мог. Он шел по тропинке в имение после того, как слез с машины на шоссе. Совершенно неожиданно тропинка обвалилась, и он упал. Дальше Герхардт ничего не помнил и очнулся уже здесь, в этой комнате. Вот и все.

— Теперь мы отвлечем ваше внимание еще одним делом, — майор поставил на стул первую из внесенных мною картин. — Видели ли вы когда-нибудь эту вещь?

Герхардт с минуту смотрел на портрет, на лице его начали медленно выступать красные пятна. Дрожащими руками он нашел лежавшие на тумбочке очки.

— Да ведь это же Дюрер, — произнес он взволнованно, надев их, — Альбрехт Дюрер. Неужели вам удалось найти дрезденские шедевры?

— Нет, Герхардт, это не Дюрер, — в голосе Воронцова послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Вы тоже приняли копию за подлинник, хотя не один раз бывали в залах галереи. Но не волнуйтесь, картины уже спасены. А теперь посмотрите сюда — это вам тоже знакомо?

Майор выдвинул из ящика одну за другой остальные картины. Герхардт не задумался ни на минуту.

— Конечно, это полотна, которые увез Ранк, когда ночью уезжал из имения. Во всяком случае, они пропали после его отъезда. Чьей они работы, я не знаю, но то, что они художественной ценности не представляют, — это бесспорно.

Герхардт был прав. Работы все эти полотна были по меньшей мере посредственной. Сейчас я разглядел их особенно внимательно. На одной очень тщательно, но далеко не столь же талантливо был выписан немецкий пейзаж. Аккуратная мельница у небольшой речушки и пасущиеся на фоне дубовой рощи тучные пятнистые коровы, на второй — живописная долина и в конце ее красивые черепичные конусы крыш небольшого селения. Но мое внимание привлек третий пейзаж. Он напомнил мне что-то знакомое. Исполнен он был лучше других. Заросшие сосновым лесом склоны гор утопали в лучах заходящего солнца. Далеко внизу виднелось большое строение, затканное золотистым вечерним туманом. Перспектива и глубина были схвачены довольно удачно.

Четвертое полотно являло собой обычный натюрморт — стол с рассыпанной на нем всякой снедью.

— Грюнберг, — сказал Герхардт, заметив, что мое внимание остановилось на третьем пейзаже, — вид с одной из возвышенностей, окружающих имение.

Грюнберг! Как это мне раньше не пришло в голову? Художник писал имение с той возвышенности, с которой я наблюдал за фрау Шмидт, когда шел в Мариендорф. И не вспомнил я этого сразу, конечно, потому, что со времени написания картины в окрестностях кое-что изменилось. Флигелька, например, на картине не было, зато немного правее, где сейчас все заросло лесом, виднелось какое-то странное небольшое строение. Художник набросал его такими скупыми мазками, что угадать назначение этого строения было совершенно невозможно. Нагнувшись ниже, я заметил в самом углу картины дату — 1848. Значит, с момента ее написания прошло почти целое столетие.

— Молельня, — снова сказал Герхардт, угадав и на этот раз, что привлекло мое внимание, — Ранки в свое время были католиками. Сейчас от нее осталось несколько камней.

— Послушайте, Герхардт, — сказал майор, продолжая рассматривать копию Дюрера. — Припомните, может быть, вы все-таки слышали что-нибудь об этой штуке в стенах Грюнберга?

— Нет, никогда. Хотя, по-моему, эта подделка слишком хороша, чтобы прятать ее от взора людей.

— Да, в этом, пожалуй, вы правы, — майор потер ладонью подбородок. — Товарищ старший лейтенант, эти древние пейзажи и натюрморт вы заберете попозже с собой и водворите на место, хотя цена им, наверное, немногим больше красок и холста, затраченных на них, кроме, пожалуй, вот этого вида на Грюнберг…

Я разглядывал пейзаж Грюнберга с возрастающим волнением. Молельня! Но ведь именно на том самом месте, где она когда-то находилась, так загадочно и исчезла фрау Шмидт, когда я наблюдал за ней с возвышенности!

Случилось так, что после ареста Бергмана нам пришлось с головой окунуться в другие дела. Их оказалось масса: нужно было размещать возвращающихся из-за Эльбы беженцев, решать вопросы пуска в ход некоторых мелких предприятий, принимать уйму посетителей, осаждавших комендатуру самыми различными вопросами и претензиями.

Во всем этом неотложном потоке дел события последних дней, начавшиеся с убийства Витлинга и закончившиеся арестом Бергмана, при всей своей важности отодвинулись на второй план. Вернуться к ним мне пришлось совершенно неожиданно при разговоре с человеком, не имеющим, казалось, никакого отношения ко всему этому делу.

Это было на третий день после нашей встречи с Мурильо. Майора вызвали в СВАГ, о дне своего возвращения он не сообщил. Меркулов лежал в санчасти с внезапно открывшейся раной, и вся тяжесть работы легла на мои плечи. Уставать приходилось изрядно.

В этот день прием длился особенно долго, и я вздохнул с облегчением, когда в списке остался последний посетитель.

Макс Мюллер — значилось в нем. Несмотря на усталость, один вид вошедшего сразу вызвал во мне интерес. Это был небольшого роста человек, очень похожий на колобок, каким его обычно рисуют в детских книжках. Толстенькие ножки его были настолько малы, что, казалось, он не вошел, а вкатился в кабинет. У него было приятное добродушное румяное лицо и на нем маленькие, похожие на изюминки, глазки.

Усевшись в предложенное ему кресло, Мюллер стремительно изложил свою просьбу. Он понимает, какие теперь обстоятельства, что людям сейчас не до кондитерских, но он бы хотел, чтобы в комендатуре не забыли о том, что он был здесь по этому вопросу первым. Он поднял вверх короткий пухлый палец: «Моей фирме, герр обер-лейтенант, сорок лет. Голубь, держащий в клюве крендель, — вот ее эмблема. Ни одна свадьба, именины, ни одно торжество не обходились без наших тортов. Даже сам господин Ранк, возвращаясь на короткое время в свое имение, не забывал заказывать у нас торт. У него любимый — с имбирем и корицей. Вы увидите, когда он вернется, его вкусы нисколько не изменятся». Маленькие глазки Мюллера излучали такой восторг, словно вернулись добрые времена процветания его заведения. Но самое смешное было в том, что он говорил все таким тоном, будто расположение Ранка к его изделиям могло служить для нас самой лучшей рекомендацией. Это убеждение было написано на его лице настолько ясно, что я невольно усомнился в умственных способностях собеседника. Видимо, почтенный кондитер особой остротой мысли не отличался.

— И вы уверены, что он вернется? — спросил я, не зная, чему больше удивляться — наивности или глупости кондитера.

— Почему же нет, герр обер-лейтенант? — простодушно воскликнул Мюллер. — У него такое прекрасное имение. И потом, война уже кончилась…

— Вы так говорите, словно слышали об этом от него самого.

Мюллер замотал головой.

— О нет, герр обер-лейтенант, он мне ничего об этом не говорил. И я тоже не сказал ему ни слова. Я только приподнял шляпу, а он кивнул мне головой.