Чтение онлайн

— По-моему, гамбитом.

— Правильно. Так вот, не избрать ли нам в новой партии этот вариант и не отправить ли завтра утром копию в Грюнберг? Посмотрим, не клюнет ли рыбка на эту наживу. Да, еще вот что. В СВАГе мне повстречалась группа журналистов. Я передал им показания Бергмана-Кестнера. Там был один аргентинец. Я спросил его о Мурильо, и он сказал, что знает его, но раньше никогда с ним не встречался ни в Европе, ни в Америке.

Уставший после трудной поездки, майор ушел отдыхать, отложив обсуждение деталей своего плана на раннее утро. Я спрятал все бумаги в стол и готовился последовать его примеру, когда меня остановил звонок. Звонил Гофман. Он сказал, что Мюллер все еще не найден, и просил разрешения отнять у меня немного времени завтра на беседу с человеком, который придет вместе с ним. Я ответил, что приехал майор и что лучше обратиться к нему, тем более что с утра я буду занят.

— Но я хотел бы, чтобы при этом присутствовали и вы, — с мягкой настойчивостью сказал Гофман. — Но, конечно, если вам некогда…

— Кто этот человек?

— Эльза Грубер, бывшая служанка покойного профессора Абендрота.

— Профессора Абендрота? — переспросил я, не знаю почему произнося эту фамилию по складам и прислушиваясь к ее звучанию. — Хорошо, Гофман, я позвоню вам завтра утром.

Наконец я направился домой. Несмотря на усталость, сон никак не шел ко мне. Произнесенная Гофманом фамилия все время крутилась в моей голове. Мне казалось, что в ней было что-то знакомое.

И вдруг, словно от внутреннего толчка, я сел на кровать. Перед моими глазами возник клочок бумаги, найденный нами в одном из ящиков стола Витлинга, с единственным и к тому же не оконченным словом «Abend…». Ну да, конечно, поэтому фамилия Абендрот и показалась мне знакомой!

Успокоившись, я снова лег на подушку и закрыл глаза: все дело оказалось в созвучии немецкого слова «вечер» с началом фамилии покойного профессора. Только и всего.

Выполнить просьбу Гофмана мне не пришлось. Я позвонил ему рано утром и узнал, что раньше девяти часов фрау Грубер не сможет прибыть в комендатуру. Поэтому беседа с ней должна была состояться без меня. Попутно я выяснил, что о Мюллере все еще ничего не известно. Последнее уже не на шутку начинало тревожить меня, но сейчас отвлекаться от основного дела было нельзя, и я уехал в Грюнберг, захватив с собой все картины.

В имении ничего не изменилось за эти дни. Зеленые склоны гор манили таившимися под ними свежестью и прохладой. Особенно хороша была липовая аллея, заметенная белым, как снег, пухом цветения.

Герхардт, еще довольно слабый, лежал во дворе на раскладном кресле. Шмидт показывал ему клубни какого-то растения и что-то убежденно доказывал. Над флигельком, где хозяйничала фрау Шмидт, как обычно, поднимался сизый дымок.

Все дышало здесь миром и покоем и заставляло забывать об окончившейся совсем недавно войне и о развалинах города, которые я только что покинул.

Герхардт встретил меня очень радушно, даже Шмидт, лицо которого было всегда неподвижным, улыбнулся. Селин приветствовал меня из гаража, а вышедший из дома сержант Ковалев доложил, что никаких происшествий в мое отсутствие не произошло.

— Помогите снять эти картины, — я указал на машину, — потом их надо будет отнести наверх.

Через несколько минут картины были сняты, и вездеход майора пропал в белой пене липовой аллеи.

— Как? — Герхардт даже привстал на своем кресле. — Вы привезли сюда и копию?

— Куда же ее девать? Пусть висит пока здесь.

Я взглянул на Шмидта. Тот с сосредоточенным видом смотрел на полотно. Кажется, каменное лицо садовника оживало только тогда, когда он общался с цветами. И вдруг, обернувшись, я увидел фрау Шмидт.

— Франц, я тебя ищу: ты забыл поколоть мне дрова, — она улыбнулась. — Здравствуйте, герр обер-лейтенант, с приездом. А мы думали, что вы совсем оставили нас.

— Это будет очень скоро, — ответил я. — Вы уже слышали, наверное, что имение переходит в руки городского самоуправления и здесь будет дом отдыха для рабочих.

— О, нам все равно. Мы с Францем так далеки от всех этих дел.

— Ну и, кроме того, — сказал я, — моя миссия здесь закончена: убийца Витлинга арестован.

Я увидел, как дрогнули ее руки, опущенные в карманы передника.

— Как убийца? — спросила она шепотом, и глаза ее расширились. — Разве?..

Я кивнул головой:

— Да, фрау Шмидт, ваш друг управляющий был убит, и убийца его во всем сознался. Жаль только, что ему удалось уйти от возмездия, — он погиб при попытке к бегству. И знаете, что явилось причиной убийства? Вот эта картина, — я указал ей на стоявшую у стены копию Дюрера.

Она уставилась на нее широко открытыми глазами, и в них я не прочел ничего, кроме страха.

— И самое трагическое, что здесь произошла ошибка: это всего только копия, и стоит она, конечно, куда меньше жизни человека.

Мои слова потрясли не только фрау Шмидт, но и Герхардта и даже самого садовника.

— И вы нашли этого человека? — спросил Герхардт дрогнувшим голосом.

— Да, это некто Бергман. Он был связан с одним иностранцем, который, собственно, и толкнул его на это дело. Но он не дожил до суда.

— Все равно, убийца получил свое, — Герхардт протянул мне руку. — Спасибо. Спасибо от нас всех, кто знал Витлинга и жил вместе с ним.

Шмидты медленно направились к дому. У флигелька фрау Шмидт пошатнулась, и садовник неловким движением подхватил ее под руку.

— Для них это тяжелый удар, — печально сказал Герхардт, глядя им вслед. — Витлинг сделал им столько хорошего.

Спустя час картины висели на своих местах. Для копии Дюрера мы нашли место в центре зала, между двумя окнами. Здесь она находилась в полном одиночестве, и этим как бы отдавалась дань мастерству создавшего ее неизвестного художника. Повесив копию, я взял репродукции картин Грюневальда и спустился в комнату Герхардта.

Герхардт надел очки, внимательно осмотрел рисунок с латинским изречением, заштрихованную фамилию на переплете «Фауста» и пожал плечами. Витлинг почти никогда не говорил с ним о том, что выходило за рамки хозяйственных дел имения. Но он подтвердил, что латинское изречение было сделано не рукой Витлинга.

— Вы знакомы со Штейнбоком? — спросил я Герхардта.

— Со Штейнбоком? — переспросил он. — Как вам сказать? Между нами была слишком большая дистанция. Лиззи работала у него вместе с другими женщинами, я бывал там, но видел его только на расстоянии.

— Ваша племянница чем-то обязана ему?

— Ну, как и некоторые. Он давал ей работу. Лиззи было очень трудно после того, как Карл попал в неблагонадежные, а Штейнбок не обратил на это внимания. Конечно, ему нужны были рабочие руки, на иностранных рабочих он не особенно полагался. Но все равно Лиззи считает, что он ей очень помог.