Чтение онлайн

— Витлинг имел с ним дела? Бывал в Вайсбахе?

— Не знаю. Об этом мне ничего не известно. Вообще, из имения он отлучался редко.

— А Штейнбок? Вы его здесь никогда не видели?

— Штейнбока? Нет, никогда… — Герхардт вдруг остановился и как-то странно посмотрел на меня. Лицо его было растерянным. — Я… Возможно, тогда это был его голос. Помните, я говорил вам, что слышал разговор, когда проходил через вестибюль. Начинало темнеть, я направился к Шмидтам, случайно обернулся и увидел в липовой аллее привязанную лошадь и тележку на рессорах. Я только сейчас вспомнил: потом на этой тележке я видел Штейнбока. Когда я вернулся от Шмидтов, на аллее уже никого не было.

— Как же вы не вспомнили раньше об этом? — с досадой сказал я.

Он с виноватым видом развел руками.

— Не знаю. Если бы вы сейчас не спросили, я бы не вспомнил совсем.

Это было все, чем Герхардт мог сейчас мне помочь.

Поднявшись в кабинет, я снова принялся рассуждать, вставляя новые факты в цепочку старых. Утром Витлинг был в Вайсбахе, к вечеру его хозяин совершил ответный визит. Лерхе показалось, что при первой встрече они крупно поссорились. Зачем же Штейнбок ищет второй за день встречи? Ясно, дело его не терпит отлагательства.

Фигура Штейнбока начинала понемногу вырисовываться на фоне всей этой истории. Не был ли он главным действующим лицом развернувшейся в Грюнберге драмы?

И все равно для ареста Штейнбока оснований у нас не было. Их надо настойчиво и осторожно искать, искать не только здесь, но и в Вайсбахе.

Передо мной на столе лежали отобранные в прошлый раз книги вместе с взятым у фрау Штейнбок томиком «Фауста» Гете. С репродукции Грюневальда на меня смотрели умные, усталые глаза обреченного на мучение человека. «Все свое ношу с собой» — эти полные трагизма слова, стоило мне всмотреться в его лицо, начинали звучать в моих ушах.

Потом я прошел в зал. И передо мной встало другое лицо, с немного широким носом, пухлыми губами и глубокой складкой на подбородке. Темные глаза смотрели куда-то мимо меня с задумчивым спокойствием. Какую загадку хранили они? А они ее хранили — в этом не было сомнения. Еще в комендатуре мы обследовали портрет со всей тщательностью. Стекло лупы отражало с одной стороны мазки кисти, с другой — ровней промасленный холст. Рама сейчас была другая: старая осталась в комендатуре, но и она не могла ничего сказать.

Стояла полная тишина. Узкий серп молодого месяца, еще недавно чуть серебривший края неплотно задернутых штор, потонул в заволакивающих небо тучах, и ни одной искорки света не проникало в обширное пространство зала. Ветер совершенно стих, только, если внимательно прислушаться, можно было уловить доносившееся из вестибюля едва слышное равномерное тиканье больших старинных часов.

Вечером мы распрощались со Шмидтами. Накрапывал небольшой дождь, и наш вездеход покрылся тентом. Но когда машина тронулась, в ней находились только шофер и Герхардт. Я, как было условлено, остался в Грюнберге. Ни садовник, ни его жена не показались во дворе в момент нашего «отъезда».

Единственное, что нам стоило труда, — это уговорить Герхардта покинуть имение. Но потом он понял, что это необходимо для осуществления задуманного плана, и покорился.

За окнами чуть слышно снова зашумел весенний дождь. Стрелки на светящемся циферблате моих часов показывали, что время перевалило за полночь. Я находился в маленькой курительной комнате, расположенной между кабинетом и обширным залом, где висели картины. Это было самое удобное место, так как отсюда я мог наблюдать за обеими комнатами.

До моих ушей донесся какой-то странный глухой звук. Он шел с противоположной от окна стороны, совсем не оттуда, откуда я его ждал. Он приближался с лестницы, ведущей от входных дверей, закрытых мною на ключ. Значит, у кого-то был второй ключ. Этого я не предполагал.

Попадавший в дом через окно по громоотводу, для того чтобы попасть в кабинет, должен был непременно миновать комнату, в которой я находился. Поднимавшийся же по лестнице мог пройти туда, минуя меня.

Я скорее угадывал шаги, такие мягкие, осторожные, и порою мне казалось, что их создает мое возбужденное воображение.

Вот тихо скрипнула дверь, ведущая в зал, и все сомнения сразу отпали. Сдерживая дыхание, я осторожно вынул пистолет и чуть приподнял край портьеры. Сейчас меня интересовало только одно: не пропустил ли всего этого Ковалев, находившийся в противоположном конце зала, за колоннами.

Шаги остановились, и вдруг узкий луч света, возникший из середины зала, лег на стену. Поскользив по сторонам, он задержался на одном месте и стал медленно укорачиваться. В самой его середине, в узкой бронзе рамы вспыхнул густым пурпуром фон знакомого портрета.

Палец моей левой руки лег на кнопку электрического фонаря, но в этот момент раздался какой-то странный сухой треск. Пурпур портрета исчез, и вместо него засветилось матовое голубоватое пятно.

Я надавил кнопку фонаря. Мог ли я предполагать, что в это мгновение совершаю самый большой промах за все время пребывания в Грюнберге. Но я сделал это безотчетно. Мне показалось, что портрет уничтожен.

Два луча почти одновременно пересеклись в одной точке: Ковалев последовал моему примеру. Раздался приглушенный крик, стук упавшего на пол фонаря и опять тот же, похожий на треск, звук. Небольшая человеческая фигурка в резком свете фонариков взмахнула руками и опустилась на пол.

Перед нами на паркетном полу, закрыв лицо ладонями, неподвижно лежала фрау Шмидт. На ней было все то же скромное клетчатое платье и мягкие матерчатые туфли. Рядом валялся, свернувшись в трубочку, кусок голубоватой бумаги и карандаш. Жена садовника не пошевелилась, когда мы подошли к ней. Похоже, что она была в обмороке.

Мы подняли ее и положили на небольшой диванчик, стоявший у стены. В доме снова воцарилась тишина.

Мы прикрыли портьерой фонарь и оставили только легкий отблеск света на лице фрау Шмидт. Возможно, все-таки она была не одна. Для меня теперь было ясно, что ее неожиданное появление в комнате Витлинга не было случайным.

Прошло немногим больше двух минут, пока фрау Шмидт приоткрыла глаза и, разглядев нас, снова закрыла их.

— Что вы здесь делали? — спросил я, наклонившись к ней.

Она молчала.

Я поднял с пола бумагу.

— В таком случае скажите, кто вас послал и зачем?

В ее глазах метнулся испуг.

— Пустите меня, — невнятно сказала она. — Пустите, я ничего не сделала плохого.

— Фрау Шмидт, — сказал я, — даю слово, что мы это сделаем, если вы честно скажете, кто заставил вас прийти сюда.