Чтение онлайн

— Вы, дорогой Освальд, — сказала Коринна, — любите искусство не ради него самого, но за его воздействие на чувства и на ум. В искусстве вас трогает лишь то, что напоминает вам о сердечных страданиях. Музыка и поэзия отвечают подобному душевному строю; но произведения изобразительных искусств, как бы возвышенно ни было их содержание, могут заинтересовать и захватить нас, лишь когда душа наша совершенно спокойна, а воображение ничем не занято. Чтобы наслаждаться ими, потребна не веселость, которую можно найти в обществе, но душевная ясность, рожденная прекрасным днем, прекрасным небом. В искусствах, изображающих внешний мир, надобно ощущать всеобщую гармонию природы; когда же дух наш встревожен, мы утрачиваем и свою внутреннюю гармонию: несчастье ее нарушает.

— Я не знаю, — ответил Освальд, — ищу ли я в искусстве напоминания о сердечных муках; но я знаю, что изображение физических страданий невыносимо для меня. Я возражаю против христианских сюжетов в живописи главным образом потому, что вид крови, ран, пыток — несмотря на благороднейший энтузиазм несчастных жертв — вызывает во мне крайне тяжелое чувство. Быть может, единственный сюжет, где допустимо изображение физических страданий, — это трагедия Филоктета {153} . Как поэтичен рассказ о его жестоких муках! Их причинили ему стрелы Геракла; его должен исцелить сын Эскулапа; наконец, рана Филоктета связана в нашем представлении с его справедливым негодованием и потому не вызывает отвращения. Но фигура бесноватого на дивной картине Рафаэля «Преображение» производит неприятное впечатление {154} , противоречащее благородным задачам искусства. Оно должно открывать нам и сладость скорби, и меланхолию счастья. Во всех случаях жизни искусство должно изображать судьбу человека в идеальном виде. Ничто не терзает так воображение, как вид кровоточащих ран и нервных конвульсий. В подобных картинах зрители неизбежно ищут — хоть и опасаются найти — точного подражания природе. Но разве может дать радость искусство, которое ставит себе целью подражание? Если искусство стремится походить на действительность, оно лишь преувеличивает присущее ей безобразие, но не достигает ее красоты.

— Вы правы, милорд, — сказала Коринна, — утверждая, что из картин религиозного содержания следовало бы убрать тягостные подробности: в них нет необходимости. Но согласитесь, что гений может восторжествовать над всем. Взгляните на «Причастие святого Иеронима» Доменико. Тело умирающего праведника мертвенно-бледно и измождено; смерть овладевает им; но в его взгляде сияет вечная жизнь, и все бедствия мира не в силах погасить чистый пламень его веры. И все-таки, милый Освальд, — продолжала Коринна, — хоть я и не во всем разделяю ваши взгляды, я хочу показать вам, что даже и в наших разногласиях есть нечто общее. Я попыталась собрать то, что и вам по вкусу, в моей картинной галерее, составленной для меня моими друзьями-художниками; для нее я и сама набросала несколько рисунков. Вы там найдете все недостатки и достоинства излюбленных вами сюжетов живописи. Эта галерея находится в моем загородном доме в Тиволи. Сейчас как раз подходящая погода для ее осмотра; хотите, мы завтра поедем туда?

Она умолкла в ожидании его согласия.

— Друг мой, — сказал ей Освальд, — неужели вы сомневаетесь в моем ответе? Есть ли у меня другое счастье на земле, кроме вас, иные помыслы, чем о вас? И разве вся моя жизнь, быть может, слишком свободная от забот и занятий, не заполнена лишь блаженством вас слышать и видеть?

На другой день они поехали в Тиволи. Освальд сам правил четверкой лошадей и наслаждался быстрой ездой; казалось, она еще усиливала то ощущение полноты жизни, которое так сладостно, когда рядом любимое существо. Он вел карету с величайшей осторожностью, боясь причинить малейшее беспокойство Коринне. Он окружил ее нежной заботой, придающей такую прелесть отношениям между мужчиной и женщиной. Коринну не легко было испугать, в отличие от большинства женщин, опасностями, какие встречаются в пути; но ей было так приятно внимание Освальда, что она почти желала чего-нибудь испугаться, чтобы он успокаивал ее.

Как мы увидим в дальнейшем, лорд Нельвиль приобрел непобедимую власть над сердцем Коринны неожиданными контрастами своего поведения, придававшими ему особую притягательную силу. Его ум и красивая внешность вызывали всеобщее восхищение; но больше, чем кого-либо, он мог заинтересовать женщину, которая, соединяя в себе удивительным образом постоянство и живость, любила впечатления разнообразные и в то же время неизменные. Он был занят только Коринной; но и всецело поглощенный ею, он никогда не оставался одинаков: порой чрезмерно сдержанный, порой самозабвенно влюбленный, он бывал то ласков и кроток, то угрюм и полон горечи; все это говорило о глубине его чувства, но смущало Коринну и давало ей повод к бесконечным тревогам. Испытывая душевное смятение, Освальд старался сохранить невозмутимый вид; стремясь понять любимого, Коринна беспрестанно думала об этой загадке. Казалось, сами недостатки Освальда делали его еще более привлекательным. Другой человек, даже замечательный во всех отношениях, но с характером, лишенным противоречий, и не знающий душевной борьбы, никогда бы не смог так пленить воображение Коринны. Освальд внушал ей какой-то страх, который порабощал ее; он царил в ее сердце как добрый и злой властелин, благодаря своим достоинствам и тому беспокойству, которое снедало ее при мысли об их неблагоприятном для нее сочетании, — короче говоря, счастье, которое дарил ей лорд Нельвиль, не было надежным; и быть может, именно этим объяснялась сила страсти Коринны: быть может, она могла так горячо любить лишь того, кого боялась потерять. Ее выдающийся ум, ее сердце, столь же пламенное, как и нежное, могли бы пресытиться всем, кроме любви к человеку, поистине необыкновенному — с потрясенной душой, которая была подобна небу: то ясному, то покрытому тучами. Освальд, всегда правдивый, всегда глубокий и страстный, нередко готов был отказаться от предмета своей нежности, ибо длительная привычка к страданиям внушала ему мысль, что слишком пылкая привязанность ничего ему не принесет, кроме мучений и укоров совести.

По дороге в Тиволи лорд Нельвиль и Коринна проехали мимо руин дворца Адриана, окруженного огромным садом. В этом саду император собирал редчайшие произведения искусства — самые чудесные творения всех стран, завоеванных римлянами. Там и теперь еще можно увидеть каменные глыбы, которые носят названия «Египет», «Индия», «Азия» {155} . Немного подальше находилось убежище, где закончила свои дни Зенобия, царица Пальмиры. Она не сумела сохранить в несчастьях величие своей судьбы {156} : ни умереть ради славы, подобно мужчине, ни предпочесть смерть измене своему другу, подобно женщине.

Наконец они увидели Тиволи, любимое местопребывание великих людей древности: Брута, Августа, Мецената, Катулла и особенно Горация, своими стихами прославившего этот уголок {157} . Дом Коринны был выстроен над бурным Теверонским каскадом; на вершине горы, напротив ее сада, высился храм Сивиллы. Какой прекрасный обычай был у римлян — воздвигать храмы на возвышенных местах! Эти храмы господствовали над равниной, как религиозные размышления над всеми другими помыслами. Они внушали благоговейное отношение к природе, возвещая о Божестве, эманацией которого она была, и вызывали благодарность к ней у всех последующих поколений. С какой бы стороны ни рассматривали пейзаж, он всегда представлял собой картину, украшением и центром которой являлся храм. Руины придают особенное очарование итальянскому пейзажу. Они не говорят, подобно современным постройкам, о близости человека, о его труде; они сливаются с природой, с деревьями; они гармонируют с уединенным ручьем, этим образом времени, которое так долго разрушало их. Самые красивые места в мире, не пробуждающие воспоминаний, не носящие печати великих событий, не представляют никакого интереса, если их сопоставить с местами историческими. В какой местности Италии подобало Коринне иметь свой дом, как не в той, какая была освящена пребыванием Сивиллы, женщины, горевшей божественным вдохновением? Дом Коринны был восхитителен: он был убран с изяществом новейшего вкуса, и в то же время там все говорило о склонности его хозяйки к античной красоте. Во всем чувствовалось редкое понимание счастья, в самом благородном смысле этого слова, то есть понимание того, что может возвысить душу, возбудить мысль, воодушевить талант.

Прогуливаясь с Коринной, Освальд заметил, что легкий ветерок издавал гармонические звуки и в воздухе слышались аккорды, которые словно рождались из шелеста цветов и деревьев и дарили свой голос природе. Коринна сказала ему, что это звучат эоловы арфы, которые она развесила в саду в нескольких гротах, чтобы наполнить атмосферу не только благоуханием, но и мелодиями. В этом чудесном убежище Освальда с особой силой охватило чувство возвышенной любви к Коринне.

— Выслушайте меня, — сказал он, — до этого дня совесть мучила меня за то, что я был счастлив возле вас; но сейчас я верю, что мой отец послал мне вас, чтобы покончить с моими страданиями. Я его оскорбил при жизни, но его же молитвы принесли мне милость Небес. Коринна! — вскричал он, падая перед ней на колени. — Я прощен! Я это чувствую по тому сладостному, непорочному покою, который царит в моей душе. Ты можешь без страха соединить свою судьбу с моей; в ней уже нет ничего рокового!

— Хорошо, — ответила Коринна, — так насладимся еще некоторое время ниспосланным нам душевным покоем. Но не будем говорить о нашей судьбе: она так пугает, когда желают в нее вмешаться, когда пытаются получить от нее больше, чем она может дать. Ах, мой друг, не будем ничего менять в нашей жизни, раз мы счастливы!

Лорд Нельвиль был задет ответом Коринны. Как он полагал, она должна была заметить, что он готов рассказать ей все, обещать ей все, если она в эту минуту поведает ему свою историю; но она еще раз уклонилась от объяснения, и это оскорбило и опечалило его; он не понимал, что тонкое чувство такта помешало Коринне воспользоваться его порывом и связать его клятвой. К тому же, быть может, истинной и глубокой любви свойственно страшиться приближения торжественного момента, каким бы он ни был желанным, и с трепетом менять надежду на само счастье. Освальд, которому это не приходило в голову, решил, что Коринна, при всей любви к нему, хочет сохранить свою независимость и старается отдалить все, что может привести к их нерасторжимому союзу. Эта мысль вызвала в нем болезненное раздражение, и тотчас же, приняв холодный и замкнутый вид, он без единого слова последовал за Коринной в ее картинную галерею. Она сразу догадалась, какое впечатление произвел на него ее ответ. Но, зная его гордость, она не посмела сказать, что заметила это. Тем не менее, показывая ему свои картины и объясняя их содержание, она смутно надеялась смягчить его, что придавало ее голосу еще более трогательное очарование, даже когда она произносила самые безразличные слова.

Ее галерея состояла из исторических картин, пейзажей, а также из картин, посвященных религиозным и поэтическим сюжетам. Картин, изображающих многочисленные группы людей, у нее не было. Без сомнения, такой род живописи, представляя большие трудности для выполнения, не слишком радует глаз. В подобных произведениях либо трудно уловить красоту, либо внимание отвлекается различными деталями. Внутреннее единство, этот главный принцип искусства, как, впрочем, и всего существующего, здесь неизбежно нарушается. На первой из исторических картин Коринны был изображен Брут, сидящий в глубокой задумчивости у пьедестала статуи Рима. На заднем плане видны рабы, уносящие бездыханные тела двух его сыновей, им самим осужденных на смерть; с другой стороны стоят мать и сестры, предаваясь отчаянию: от женщины, к счастью, не требуют того мужества, какое заставляет приносить в жертву сердечные привязанности. Счастливая мысль — поставить подле Брута статую Рима: она все объясняет. Но можно ли без пояснения догадаться, что это Брут Старший, только что пославший своих сыновей на казнь? {158} И все-таки нельзя передать это событие точнее, чем на этой картине. В отдалении виднеется Рим — еще бедный, простой город, без пышных зданий и украшений, но уже чувствуется, что это великая родина, способная вдохновлять на подобные жертвы.

— Я не сомневаюсь, — сказала Коринна лорду Нельвилю, — когда я назвала вам имя Брута, эта картина сразу же вас захватила; вы могли бы смотреть на нее, и не зная ее сюжета; однако загадка, которую мы тщимся разгадать, глядя на историческую картину с неизвестным сюжетом, омрачает радость, получаемую от искусства, ибо оно должно быть ясным и понятным.

Я избрала этот сюжет, потому что он напоминает о самом ужасном деянии, какое можно совершить во имя любви к родине. Вторая картина дополняет первую: она изображает Мария, которого пощадил кимвр {159} , не посмев убить такого великого человека; вид Мария внушителен, одежда кимвра весьма живописна, а лицо его весьма выразительно. Это событие относится ко второму периоду истории Рима, когда законы уже не имели значения, но гений оказывал значительное влияние на судьбы государства. Затем последовала эпоха, когда таланты и слава подвергались лишь поношениям и навлекали на себя бедствия. Третья картина, которую вы здесь видите, изображает Велисария; он несет на плечах тело своего маленького поводыря, просившего для него подаяние. Вот как Велисарий, нищий и слепой, был вознагражден своим государем! {160} и во всей вселенной, им завоеванной, не нашлось для него другого дела, кроме погребения останков бедного ребенка, который один только не покинул его. Лицо Велисария производит огромное впечатление, и вряд ли после художников древности кто-нибудь еще создавал столь прекрасное произведение искусства. Воображение живописца, подобно воображению поэта, соединило в одном образе, пожалуй, слишком много различного рода страданий, чтобы тронуть душу жалостью; но кто скажет, что это и есть Велисарий? Не следует ли быть верным истории, чтобы ее изображать, но будет ли изображение живописно, если быть ей верным? Подле этих картин, представляющих в образе Брута добродетели, сходные с преступлением, в образе Мария — славу, приносящую бедствия, в образе Велисария — заслуги, вознагражденные ужасными гонениями, — одним словом, подле картин, изображающих все невзгоды людей, о которых летописи повествуют каждая на свой лад, я поместила две картины старой школы: они несколько облегчают унылую душу, напоминая нам о религии, утешительнице порабощенной и истерзанной вселенной, о религии, вливающей жизнь в человеческое сердце, когда все кругом угнетено и безмолвствует. Первая картина принадлежит кисти Альбани {161} : на ней мы видим Младенца Христа, заснувшего на кресте. Поглядите, как кроток, как спокоен его лик! Какие чистые мысли он вызывает! Он учит нас тому, что Божественная любовь не страшится ни мучений, ни смерти. Вторая картина — работы Тициана; мы видим на ней Иисуса Христа, согбенного под бременем креста. Мать его идет ему навстречу; увидев его, она опускается перед ним на колени. Восхитительно это преклонение матери перед муками и небесными добродетелями сына! Какой взгляд у Христа! какая божественная покорность судьбе и в то же время какие страдания! и как роднят его с сердцем человека эти страдания! Несомненно, это самая прекрасная из всех моих картин: к ней-то я постоянно обращаю свой взор и никогда без волнения не могу смотреть на нее.