Чтение онлайн

«И звук колокола в отдалении словно скорбит об умирающем дне» {172} . Вечерняя молитва там служит часами. В Италии говорят: «Я увижу вас за час до или через час после Ave Maria», и время дня и ночи определяется, таким образом, религией. Освальд наслаждался прекрасным зрелищем заходящего солнца, которое медленно опускалось среди руин, словно и оно, подобно созданиям рук человеческих, клонилось к упадку. Привычные мысли вновь нахлынули на Освальда. Даже сама Коринна не могла бы их отогнать в эту минуту: слишком она была обольстительна, слишком много счастья она обещала. Взирая на облака, он искал тень своего отца среди небесных теней, принявших ее в свой сонм. Ему чудилось, что силою своей любви он сможет вдохнуть жизнь в эти облака и они примут возвышенный и трогательный облик его незабвенного друга; он уповал на то, что Небо услышит его мольбу и на него повеет чистым, благодатным дыханием ветерка, которое так похоже на отцовское благословение.

Желая поближе познакомиться с религией итальянцев, Освальд решил воспользоваться случаем и послушать священников, произносивших проповеди в римских церквах в дни Великого поста. Он считал часы, оставшиеся до встречи с Коринной; в ее отсутствие он не хотел видеть ничего, имеющего отношение к искусству, очарование которого он постиг благодаря ей. Он не мог испытывать радость, доставляемую искусством, если с ним не было Коринны; он не позволял себе наслаждаться счастьем, если оно не исходило от нее; поэзия, живопись, музыка — все, что украшает жизнь, зарождая в сердце смутные надежды, — причиняло ему страдания, если ее не было рядом с ним.

Во время Страстной недели римские проповедники выступают по вечерам в полуосвещенных церквах. Женщины все одеты в черное, в память смерти Иисуса Христа; есть нечто глубоко волнующее в этом трауре, ежегодно возобновляемом вот уже столько веков. С истинно благочестивым чувством входишь в одну из этих прекрасных церквей, где сами гробницы располагают к молитве; однако священник, читающий проповедь, через несколько минут нарушает это высокое настроение.

Его кафедра представляет собой длинную трибуну, по которой он бегает взад и вперед поспешными и вместе с тем размеренными шагами. Всякий раз, начиная фразу, он устремляется вперед и, возвращаясь обратно, заканчивает ее, уподобляясь маятнику. При этом он так сильно размахивает руками, у него такой возбужденный вид, что можно подумать, будто он сейчас позабудет все, что хотел сказать. Но в этом его исступлении есть, если можно так выразиться, своя система: так водится в Италии, где порой за бурной жестикуляцией кроется не слишком глубокое волнение. На краю кафедры висит распятие; проповедник снимает его, целует, прижимает к сердцу, а затем, закончив патетическую тираду, с полнейшим хладнокровием вешает на место. Для пущей убедительности заурядные проповедники прибегают также к манипуляциям со своими четырехугольными шапочками, с непостижимой быстротой снимая их с себя и вновь надевая. Один из таких проповедников отчаянно бранил Вольтера, а еще больше Руссо, возлагая на них обоих вину за безбожие нашего века. Священник бросал свою шапочку на кафедру и, обращаясь к ней, словно она была Жан-Жаком, спрашивал: «Ну как, женевский философ, что вы можете возразить на мои аргументы?» Потом он погружался на несколько минут в молчание, будто дожидаясь ответа; но так как шапочка ничего не отвечала, он надевал ее и заканчивал свою беседу словами: «А теперь, когда я вас убедил, перейдем к дальнейшему». Эти забавные сценки частенько разыгрываются римскими проповедниками, ибо среди них редко встречаются люди истинного дарования. Религию почитают в Италии как самый могущественный закон; она пленяет воображение торжественными обрядами и церемониями; но священнослужители больше занимаются вопросами догмы, чем нравственности, и не пытаются озарить глубины человеческого сердца светом религиозных идей. Церковное красноречие, как и многие другие отрасли литературы, находится всецело во власти общих мест, которые ничего не говорят, ничего не выражают. Свежая мысль внесла бы смятение в эти умы — одновременно пламенные и ленивые; однообразие необходимо им, чтобы пребывать в бездействии: они любят его, ибо оно дает им покой. В церковных поучениях существует целый ряд трафаретных оборотов и фраз. Одни из них всегда следуют за другими; этот порядок нарушился бы, если бы оратор говорил то, что он думает, и искал бы в своей памяти нужные слова. Христианская философия, которая стремится найти ключ к человеческой природе, столь же мало знакома итальянским проповедникам, как и всякая другая философия. Рассуждать о религии — в их глазах — так же грешно, как и спорить с ней: столь велика над ними власть рутины.

Итальянцы, как и другие южные народы, особенно свято чтут Деву Марию: по-видимому, этот культ близок их сердцу, поскольку им свойственно преклонение перед женщиной. Но проповедники и в этой области ударяются в напыщенную риторику; приходится только удивляться тому, как они своими жестами и разглагольствованиями не делают смешным самое серьезное на свете. В Италии почти невозможно уловить с церковной кафедры мало-мальски искреннее выражение чувства, услышать правдивое слово.

Освальду наскучило это наигранное возбуждение, вызывающее нестерпимую тоску, и он решил пойти в Колизей, чтобы послушать капуцина, который должен был там проповедовать под открытым небом у одной из часовенок, поставленных внутри Колизея и обозначающих направление «крестного пути». Что может еще так вдохновить проповедника, как этот памятник с его ареной, где вслед за гладиаторами погибали христианские мученики? Но на бедного капуцина не приходилось возлагать в этом смысле надежд: из всей истории человечества ему известна была лишь его собственная жизнь. Впрочем, если не слушать его жалкую проповедь, то нельзя было не поддаться умилению, глядя на все окружающее. Большинство его слушателей принадлежало к братству камальдулов {173} . Во время богослужений они облачаются в серые балахоны, которые закрывают целиком голову и все тело, оставляя только две дырочки для глаз, и становятся похожи на привидения. Закутавшись таким образом, эти люди падают ниц на землю и бьют себя в грудь. Когда проповедник бросается на колени с криком: «Смилуйся над нами, сжалься над нами!» — весь народ тоже падает на колени и громко повторяет эти слова, которые замирают под древними аркадами Колизея. Невозможно при этом не испытать глубокого религиозного волнения: скорбный вопль, возносящийся от земли к небу, этот призыв к Божественному милосердию потрясает душу до ее сокровенных глубин. Освальд вздрогнул в ту минуту, когда все преклонили колени; он остался стоять, не желая подчиняться предписаниям чужого вероисповедания; но ему было трудно не присоединиться к молящимся, распростертым перед Божеством. Увы! разве не всем людям на свете надо молить Небо о сострадании?

Народ был поражен красивой внешностью лорда Нельвиля и его манерами, обличавшими иностранца. Но никто не возмутился тем, что он не опустился на колени. Нет людей более терпимых в вопросах религии, чем обитатели Рима. Они привыкли, что к ним приезжают лишь для того, чтобы смотреть и наблюдать; и то ли из гордости, то ли из врожденной беспечности они никому не навязывают своих убеждений. Еще удивительнее, что многие кающиеся — особенно во время Страстной недели — налагают на себя телесные наказания и бичуют себя в церкви при открытых дверях, куда каждый может войти, и это им безразлично. Эти люди совсем не думают о том, какое впечатление они производят на других; они ничего не делают напоказ и не заботятся о мнении публики; они всегда идут прямо к своей цели — к тому, что им необходимо или доставляет удовольствие, не подозревая, что есть чувство, именуемое тщеславием, которое гонится лишь за одобрением, — в этом его цель, в этом его удовольствие.

Церковные торжества, происходящие на Страстной неделе в Риме, широко известны. Чтобы насладиться этим зрелищем, туда съезжается множество иностранцев специально к концу Великого поста; особенное внимание привлекают к себе, естественно, музыка в Сикстинской капелле {174} и иллюминация собора Святого Петра, потому что они отличаются редкой красотой; однако само богослужение не оправдывает ожиданий зрителей. Вечеря двенадцати апостолов, которым прислуживает папа, омывающий им ноги, так же как и другие обычаи святой старины, вызывает чувство умиления, но немало досадных обстоятельств портят общее впечатление и нарушают величие празднества. Не все служители церкви достаточно сосредоточены, не все одинаково заняты благочестивыми мыслями; обряды, так много раз повторяемые, выполняются большей частью механически, и молодые священники совершают праздничную службу с непристойной торопливостью. Ощущение чего-то неведомого, таинственного, присущее религиозной церемонии, совершенно исчезает, когда обращаешь внимание на отдельных ее участников и на то, как они выполняют свои обязанности. Жадность, с какой одни из них берут яства, для них приготовленные, равнодушие, с каким другие совершают бесчисленные коленопреклонения и произносят молитвы, иной раз нарушают благолепие празднества.

Древние ризы, которые и по сию пору служат облачением духовенству, плохо вяжутся с современным обыкновением брить бороду; длиннобородый греческий епископ имеет гораздо более почтенный вид. Старинные обычаи — например, приседания на манер женских реверансов вместо поклонов, более подобающих мужчине, — тоже не производят серьезного впечатления. Наконец, вся картина в целом лишена гармонии: античные черты перемешиваются с современными и не видно желания воздействовать на воображение молящихся или хотя бы избегнуть всего, что может отвлечь внимание. Пышность и блеск внешних форм богослужения могут, конечно, наполнить душу возвышенным чувством, но следует остерегаться, чтобы церковное торжество не переродилось в зрелище, где каждый играет наряду с прочими свою роль, зная наперед, что и в какой момент ему следует сделать: когда надо молиться и кончать молитву, когда надо упасть на колени и подняться с колен. Старый придворный церемониал, проникший в храм, стесняет свободный полет души, который один только дает человеку надежду приблизиться к Божеству.

Все эти недочеты обычно подмечают иностранцы; но римляне большей частью не устают любоваться этими церемониями, находя в них каждый год все новую прелесть. Своеобразной особенностью итальянцев является то, что при всей переменчивости своего характера они не склонны к непостоянству, при всей своей живости они не нуждаются в разнообразии. Итальянцы всегда терпеливы и стойки; они приукрашивают с помощью воображения все, чем обладают; воображение заполняет им жизнь, но не лишает покоя; все представляется им гораздо более значительным и красивым, чем в действительности; люди других национальностей кичатся своей просвещенностью, меж тем как у итальянцев тщеславие или, вернее, врожденная пылкость и живость выражаются в неумеренных восторгах.

После всех рассказов, которые он слышал от жителей Рима о торжествах Страстной недели, лорд Нельвиль ожидал гораздо большего. Он с сожалением вспоминал о благородных и скромных обрядах англиканской церкви. Он вернулся к себе в подавленном настроении, ибо нет ничего огорчительнее, чем сознание, что нас уже не трогает то, что должно бы трогать; нам кажется тогда, будто мы очерствели душой, и мы боимся, что уже утратили способность восторгаться, без которой мыслящий человек неизбежно получает отвращение к жизни.

Однако Великая пятница возвратила лорду Нельвилю то высокое религиозное настроение, об отсутствии которого он горевал в предыдущие дни. Коринна должна была скоро вернуться из монастыря; он предвкушал радость свидания с ней: сладостные надежды располагают к набожности; только светская жизнь, где столько фальши, может заглушить религиозное чувство. Освальд отправился в Сикстинскую капеллу послушать пение Miserere, прославленное на всю Европу. Он пришел туда заранее, так что смог увидеть при дневном свете «Страшный суд» — знаменитые фрески Микеланджело, в которых гениальность художника достигла высоты этого устрашающего сюжета. Читая Данте, Микеланджело проникся духом его поэзии; живописец по примеру поэта поместил мифологические существа рядом с Иисусом Христом; но языческие образы почти всегда служили ему для воплощения злого начала: персонажи языческих сказаний выступают у него в виде демонов. На сводах капеллы видны пророки и сивиллы, на свидетельство которых ссылаются христиане {175} ; их окружает сонм ангелов, и весь этот расписанный плафон словно приближает к нам небо; но небо это мрачное и грозное, сияние дня едва проникает сквозь витражи и бросает на фрески скорее тень, чем свет; в полумраке величественные фигуры, созданные Микеланджело, кажутся еще более грандиозными; воздух насыщен запахом ладана, напоминающим о погребальных обрядах; и все эти впечатления подготовляют к слушанию музыки, которая воздействует на душу сильнее всех прочих искусств.

Освальд был погружен в раздумья, навеянные окружающей обстановкой, когда на возвышение, отделенное решеткой от места, где находились мужчины, взошли женщины, и среди них — Коринна, которую он еще не надеялся увидеть. Она была вся в черном, лицо ее побледнело. Заметив Освальда, она так задрожала, что ей пришлось опереться на балюстраду, чтобы пройти дальше. Тут началось пение Miserere.

На хорах, расположенных под сводами капеллы, зазвучали голоса, в совершенстве подобранные для этого древнего и возвышенного песнопения; певчих не было видно; музыка словно реяла в воздухе. День угасал, и с каждым мгновением в капелле становилось все темнее и темнее; это была не та страстная, влекущая к наслаждению музыка, которую Освальд и Коринна слушали неделю назад: это была чисто религиозная музыка, и она звала к отречению от всего земного. Упав перед решеткой на колени, Коринна молилась в глубокой сосредоточенности, позабыв даже об Освальде. Ей казалось, что в минуту такого экстаза хорошо умереть, — тогда душа без мук расстанется с телом; и если бы ангел внезапно унес на своих крылах ее мысли и чувства — эти божественные искры, летящие к породившему их источнику света, то смерть стала бы желанной ее сердцу, ответом на горячую молитву.