Чтение онлайн

— А далее, — продолжала Коринна, — идут картины, изображающие драматические сцены из произведений четырех великих поэтов. Обсудим вместе, милорд, какое впечатление они производят. На первой картине мы видим Энея в елисейских полях в тот момент, когда он хочет приблизиться к Дидоне {162} . Ее тень в негодовании удаляется от него, радуясь тому, что в груди у нее уже больше нет сердца, которое могло бы забиться при виде виновника ее страданий. Тени, окутанные туманною дымкой, бесцветный ландшафт, окружающий их, — все это составляет резкий контраст с полным жизни Энеем и сивиллой, сопровождающей его. Но такого рода эффект не что иное, как игра художника; поэтическое описание, по существу, гораздо богаче, чем его воплощение в живописи. Я бы сказала то же самое и об этой картине, которая изображает умирающую Клоринду и Танкреда {163} . Скорее всего она может тронуть нас, приведя на память дивные стихи Тассо о том, как Клоринда прощает влюбленному в нее врагу, пронзившему ей грудь. Живопись, посвященная темам, уже обработанным великими поэтами, неизбежно оказывается в подчинении у поэзии, ибо поэтическое слово оставляет впечатление, затмевающее решительно все, и почти всегда сила драматических положений, избираемых поэтами, состоит в красноречивом описании развития страстей, меж тем как большинство живописных эффектов заключается в передаче безмятежности красоты, ясности выражения, благородства поз и, наконец, в увековечении минуты покоя, которой не устаешь любоваться.

— Ваш повергающий в трепет Шекспир, — продолжала Коринна, — дал сюжет для третьей картины. Вот Макбет, непобедимый Макбет, который, вступив в бой с Макдуфом, чью жену и детей он погубил, вдруг узнает, что предсказание ведьм сбылось: Бирнамский лес двинулся на Дунсинан, а человек, с которым он сражается, рожден после смерти матери. Макбет побежден судьбой, но не своим противником. В отчаянии он не выпускает из рук меч: он знает, что умрет, но хочет изведать, не восторжествует ли сила человека над роком. Конечно, лицо его прекрасно выражает растерянность и гнев, смятение и мужество, но от скольких красот поэтического рассказа пришлось отказаться художнику! Разве можно на картине изобразить Макбета, постепенно погружающегося в бездну преступлений, Макбета, опьяненного честолюбием, слепо верящего в колдовство? Можно ли передать ужас, испытываемый им, ужас, который, однако, не лишает его непоколебимого мужества? Может ли художник передать суеверный страх, который мучает Макбета? ту необъяснимую веру, тот адский рок, который тяготеет над ним, его презрение к жизни, отвращение к смерти? Без сомнения, лицо человека — величайшая из тайн, но на картине лицо может выразить лишь одно чувство. Контрасты, внутренняя борьба, наконец, вереница событий — все это принадлежит сфере драматического искусства. В живописи трудно передать последовательность событий: ни время, ни движение ей не подвластны.

«Федра» Расина дала сюжет четвертой картине, — продолжала Коринна, указывая на нее лорду Нельвилю. — Ипполит, сияющий красотой невинной юности, отвергает обвинения, взведенные на него мачехой; герой Тезей, защищая свою преступную супругу, обнимает ее мощной рукой. Тревога на лице Федры наводит на зрителя леденящий ужас; ее кормилица бесстыдно поддерживает козни своей питомицы. Ипполит на этой картине, быть может, еще прекраснее, чем у Расина: он походит скорее на античного Мелеагра, потому что любовь к Арисии еще не нарушила его сурового благородного целомудрия {164} ; но возможно ли себе представить, чтобы Федра продолжала настаивать на своей лжи в присутствии Ипполита и, видя, что его безвинно преследуют, не упала к его ногам? Оскорбленная женщина может хулить своего любимого в его отсутствие; но, когда она его видит, в ее сердце все вытесняет любовь. Поэт ни разу не свел вместе Ипполита с Федрой после того, как она оклеветала его; живописцу пришлось это сделать, чтобы обнаружить всю силу контраста между ними, но разве это не доказывает лишний раз, что между поэтическим сюжетом и сюжетом живописным большая разница и было бы лучше, если бы поэты писали стихи на темы картин, чем художники — картины на поэтические темы? Воображение всегда должно предшествовать идее: это подтверждает история человеческого духа.

Показывая лорду Нельвилю картины, Коринна несколько раз прерывала свои пояснения, надеясь, что он заговорит с нею; однако, оскорбленный до глубины души, он не обмолвился ни единым словом; когда она высказывала какую-нибудь высокую мысль, он вздыхал и отворачивался, чтобы она не увидела, как легко было его растрогать в том душевном состоянии, в каком он находился. Коринна, удрученная его молчанием, села и закрыла лицо руками. Лорд Нельвиль в возбуждении прошелся несколько раз по галерее, потом приблизился к Коринне, готовый в эту минуту искать у нее утешения и излить ей всю свою душу, но непобедимая гордость заглушила этот порыв, и он вновь повернулся к картинам, словно ожидая, что Коринна расскажет все до конца. Она возлагала большие надежды на впечатление от последней картины и, сделав усилие над собою, чтобы тоже казаться спокойной, поднялась с места.

— Милорд, — сказала она, — мне осталось показать вам еще только три пейзажа; два из них наводят на интересные мысли; я не очень люблю сельские сцены, они бывают безвкусны в живописи, подобно идиллиям, не имеющим отношения ни к преданиям, ни к истории. Но мне кажется, что лучшее в этом жанре написано в манере Сальватора Розы {165} , например этот пейзаж: здесь изображены потоки, деревья, утес, и ни одно живое существо, даже полет далекой птицы не вызывает представления о жизни. Отсутствие человека на лоне природы заставляет глубоко задуматься. Во что превратилась бы земля, если бы жизнь на ней исчезла? В творение без цели, но все же — творение несказанно прекрасное, чей таинственный смысл был бы понятен одному Богу.

И вот, наконец, две картины, на мой взгляд весьма удачно сочетающие поэзию и историю с пейзажем. На одной из них перед нами Цинциннат, изображенный в момент, когда консулы предлагают ему бросить плуг {166} и стать во главе римских войск. На пейзаже показана вся роскошь Юга — его буйная зелень, знойное небо, лучезарное солнце, блистающее на каждом листке. А на другой картине, представляющей собою контраст к первой, мы видим сына Каирбара {167} , уснувшего на могиле своего отца. Три дня и три ночи поджидал он барда, который должен был прийти и почтить память усопших. Бард этот виднеется вдалеке, вот он спускается с гор; в облаках парит тень отца; равнина покрыта изморозью; яростный ветер качает оголенные деревья, пригибая к земле мертвые ветви, покрытые сухою листвой.

Освальд еще испытывал неприятное чувство из-за разговора в саду, но при виде этой картины вспомнил могилу отца, горы Шотландии, и глаза его наполнились слезами. Коринна взяла арфу, начала петь перед картиной шотландские песни, и бесхитростные мелодии, казалось, вторили ветру, стенавшему в долинах. Она пела о том, как воин, покидавший родину, прощался со своей возлюбленной, и слово «никогда» (no more), одно из самых гармонических и выразительных в английском языке, произносила с самым глубоким чувством. Освальд был не в силах побороть охватившее его волнение, и оба они, уже не таясь, залились слезами.

— О! — воскликнул лорд Нельвиль. — Разве моя отчизна ничего не говорит твоему сердцу? Последуешь ли ты за мной в мое уединение, где витают воспоминания? Сможешь ли ты стать достойной спутницей моей жизни, ведь ты уже стала моей отрадой и утешением?

— Надеюсь, что смогу, — отвечала Коринна, — ведь я вас люблю.

— Во имя любви и милосердия, — воскликнул Освальд, — больше ничего не скрывайте от меня!

— Если вы этого хотите, — отозвалась Коринна, — я подчиняюсь и обещаю вам все открыть, но при одном условии: вы не потребуете от меня, чтобы я выполнила свое обещание прежде, чем кончатся наши церковные праздники. В момент, когда будет решаться моя судьба, мне, как никогда, нужна поддержка Неба!

— Хорошо! — согласился лорд Нельвиль. — Если твоя судьба зависит от меня, Коринна, то нечего сомневаться в моем решении.

— Вы так думаете? — спросила она. — У меня нет такой уверенности; но все же заклинаю вас, будьте снисходительны к моей слабости, к моей мольбе.

Освальд вздохнул, не ответив ни отказом, ни согласием на ее просьбу об отсрочке.

— А теперь едем, — сказала Коринна, — вернемся в город. В этом убежище так трудно хранить молчание перед вами, и, если то, что я вам расскажу, оттолкнет вас от меня, зачем же торопиться… Едем! Освальд, что бы ни случилось, вы вернетесь сюда; здесь будет покоиться мой прах.

Освальд, тронутый и смущенный, повиновался Коринне. На обратном пути они почти не разговаривали. Время от времени они смотрели друг на друга с любовью, и этим было все сказано; однако, когда они въехали в Рим, у обоих было грустно на душе.

Был последний день карнавала, самого шумного праздника в году, когда жители Рима, словно одержимые лихорадкою радости, с таким пылом предаются веселью, что больше нигде не встретишь подобного. Все в маскарадных костюмах; лишь кое-где у окон разместились зрители без масок, чтобы наблюдать ряженых; бурное оживление наступает в назначенный срок, и ни общественные, ни частные события не могут помешать развлечениям. Вот когда можно судить о богатстве воображения итальянского народа. Итальянский язык полон очарования даже в устах простолюдинов. Альфьери говаривал, что он посещал во Флоренции рынок, чтобы научиться чистой итальянской речи. Рим тоже может похвалиться таким преимуществом, и два эти города, пожалуй, единственные в мире, где народ говорит так хорошо, что решительно на всех перекрестках его речь может порадовать самый утонченный слух.

Особого рода остроумие, каким блещут сочинители арлекинад и опер-буфф, зачастую свойственно и людям необразованным. В дни карнавала, когда допускаются и карикатура, и шарж, между масками разыгрываются комические сценки.

Природная живость итальянцев порой не вяжется с той забавной важностью, с тем непривычным для них полным достоинства видом, какой придают им причудливые костюмы. Иной раз эти костюмы говорят об удивительном знании мифологии, так что можно подумать, будто древние предания до сих пор еще не забыты жителями Рима. Чаще всего в шутках, полных своеобразного и сочного юмора, высмеиваются различные сословия. Итальянский народ кажется в тысячу раз более замечательным в своих играх, чем в своей истории. Итальянский язык с такой легкостью передает все оттенки веселости, что достаточно слегка повысить или понизить голос, изменить окончание слова, чтобы усилить или ослабить, облагородить или совершенно переиначить его смысл. Особенно привлекательна итальянская речь в устах детей. Невинность этого возраста составляет весьма пикантный контраст с естественной для итальянского языка лукавой интонацией. В сущности, об этом языке можно сказать, что он сам по себе настолько красноречив и выразителен, что не требует пояснений и почти всегда кажется умнее того, кто на нем говорит.