Коринна, или Италия
Шрифт:
Когда я вошел в комнату моего отца, я увидел его плащ, кресло, шпагу — они находились там, как всегда; но его место было пусто, и я заплакал, тщетно призывая его! Эта рукопись, это собрание его мыслей — вот все, что мне осталось от него; вам уже знакомо несколько отрывков из этой рукописи, — продолжал Освальд, передавая ее Коринне, — она постоянно при мне. Прочтите, что он писал о долге детей по отношению к своим родителям; прочтите, Коринна! ваш нежный голос поможет мне еще глубже понять это.
Коринна повиновалась Освальду и прочла следующее:
Ах, как немного надо, чтобы отец и мать, достигшие преклонных лет, потеряли веру в себя! Их мучает мысль, что они зажились на земле. Как могут они полагать, что нужны вам, если вы более не спрашиваете у них советов? Вы всецело живете настоящим; вы поглощены какою-то одной страстью, и все, что не относится к настоящему, кажется вам отжившим и старомодным. Наконец, вы так заняты собой, своими чувствами и мыслями, что мните себя единственными творцами истории и не улавливаете извечного сходства между эпохами и людьми. Уважение к чужому опыту кажется вам выдумкой, пустой фразой, предназначенной поддерживать авторитет стариков и служить последней утехой их самолюбию. Как велико ваше заблуждение! В мире, в этом огромном театре, не меняются актеры; на его сцене всегда выступает человек; он остается все тем же, только меняет обличья; поскольку его образ изменяют те или иные главные страсти, которые уже давно изучены, то редко бывает, чтобы опыт — эта наука прошедшего — не стал в обычных условиях нашей жизни богатым источником самых полезных уроков.
Итак, будем почитать отцов и матерей хотя бы за то, что в свое время они были единственными наставниками и руководителями нашей жизни, будем почитать и уважать их за безвозвратно ушедшие годы владычества, священный отпечаток которых и сейчас еще лежит на их челе.
Вот в чем ваш долг, самонадеянные дети, которым не терпится самостоятельно шагать по дороге жизни! Ваши родители медлят уступить вам место, но можете не сомневаться: они уйдут; уйдет отец, чьи речи еще дышат неприятною вам строгостью; уйдет мать, чей поздний возраст требует от вас докучных забот; эти бдительные хранители вашего детства, ревностные защитники вашей юности уйдут, и вы тщетно будете искать себе лучших друзей; они уйдут, и, когда их не станет, они возникнут перед вами в новом свете, ибо время, которое старит людей на наших глазах, одаряет их вечною молодостью, когда смерть их уносит от нас; время окружит их сиянием, которого мы не замечали раньше; мы увидим их в свете вечности, где нет ни возраста, ни разницы лет; оставив воспоминание о своей добродетели, они озарятся в нашем воображении небесными лучами, мы будем следить за ними взором в их жилище блаженных, будем созерцать их в этих обителях счастья и славы; и, взирая на окружающий их божественный ореол, мы покажемся сами себе незначительными, даже находясь в цвете лет, даже упиваясь успехами, ослепляющими нас…
— Коринна! — горестно воскликнул лорд Нельвиль. — Не думаете ли вы, что эти красноречивые жалобы относятся ко мне?
— Нет, нет, — ответила Коринна, — вы знаете, что он любил вас, что он верил в вашу нежную любовь к нему; вы же сами сказали мне, что это было написано задолго до того, как вы совершили ошибку, в которой вините себя. Послушайте-ка лучше, — продолжала Коринна, пробегая глазами рукопись, которую она еще держала в руках, — послушайте его рассуждения на тему о снисходительности, вот они здесь через несколько страниц.
Мы идем по жизненной дороге колеблющимися шагами, со всех сторон окруженные ловушками; наши чувства обольщаются лживыми приманками; наше воображение сбивает нас с пути обманчивыми огоньками; наш разум извлекает ежедневно из опыта частицу знания, которой ему недостает, и уверенность, которая ему необходима. Столько опасностей при такой слабости, столько различных потребностей при почти полном неумении предвидеть и недостаточных способностях; наконец, столько для нас неведомого в нашей столь коротенькой жизни! Все эти обстоятельства, все эти свойства нашей природы не указывают ли нам, как высоко мы должны ценить снисходительность, эту великую добродетель? Увы! где человек, лишенный слабостей? где человек, которому не в чем себя упрекнуть? где человек, который, оглянувшись на свою жизнь, не почувствовал бы ни раскаяния, ни сожалений? Только тот чужд волнений и страхов, кто никогда не углублялся в себя, кто никогда не оставался наедине со своей совестью.
— Вот, — подхватила Коринна, — вот слова, с которыми ваш отец обращается к вам с небесных высот; эти слова относятся к вам!
— Это верно, — ответил Освальд, — да, Коринна, вы мой ангел-утешитель, вы облегчаете мою душу; но если бы я мог увидеть моего отца хоть за минуту до его смерти, если бы он узнал от меня, что я не оказался недостойным его, если бы он мне сказал, что верит этому, — я бы не терзался угрызениями совести, как величайший преступник, я не вел бы себя столь нерешительно и моя душа, которая не может никому обещать счастье, не была бы так смущена. Не обвиняйте меня в слабости, ведь мужество бессильно перед совестью: оно порождается ею, как же оно может над нею восторжествовать? Даже сейчас, когда надвигается темнота, мне мерещится, что в этих тучах сверкают молнии, угрожая мне. Коринна! Коринна! успокойте вашего несчастного друга или покиньте меня распростертым на этой земле, и, быть может, вняв моим стонам, она разверзнется и примет меня в обиталище мертвых.
Книга тринадцатая
Везувий и окрестности Неаполя
Глава первая
Лорд Нельвиль долго пребывал в угнетенном состоянии, закончив свой горестный рассказ, который потряс всю его душу. Коринна нежно пыталась ободрить его, в темноте стала видна огненная река, низвергнувшаяся с Везувия, и она поразила взволнованное воображение Освальда. Коринна воспользовалась этим, чтобы отвлечь его от мучительных воспоминаний, и поспешила увести его к усыпанному пеплом берегу пылающей лавы.
Они шли, и земля уходила у них из-под ног, точно не пуская их к месту, гибельному для всякой твари: природа в этих краях враждебна человеку, он уже не может считать себя ее повелителем; она сбросила с себя его иго, призвав на подмогу смерть. Огненный поток окрашен в зловещий темный цвет, но, когда он зажигает виноградники или деревья, в воздух поднимается яркое, сверкающее пламя; сама же лава угрюма, словно адская река, созданная воображением человека; она катится медленно, как песок, днем она кажется черной, а ночью — багровой. Когда лава приближается, слышится легкое потрескивание искр, и чем оно слабее, тем страшнее, словно здесь к силе присоединилась хитрость: царственный тигр тоже потихоньку приближается размеренным шагом к своей добыче. Лава течет медленно, но ни на миг не задерживаясь: если на пути ей попадется высокая стена или какое-нибудь здание, которое мешает ее движению, она останавливается, нагромождает друг на друга черные смолянистые валы и наконец погребает под ними все преграды. Лава движется не так уж быстро, и человек вполне может от нее убежать; но, подобно неумолимому времени, она настигает и неосторожных, и стариков, которые, глядя на ее тяжелую медлительную поступь, воображают, будто ничего не стоит от нее спастись. Лава пылает так ярко, что огненная земля отбрасывает отблески на небо, и чудится, будто оно полыхает молниями; небо, в свою очередь, отражается в море, и весь мир как бы объят пламенем.
Из пропасти, откуда истекает лава, с шумом вырывается ветер, крутя огненные вихри. То, что творится в недрах земли, наводит ужас; чувствуется, что там бушуют какие-то неведомые силы и почва дрожит под ногами. Скалы, окружающие кратер, покрыты серой, залиты смолой и наводят на мысль о преисподней. Тускло-зеленые, грязно-желтые, темно-красные тона неприятны для глаза, и зрение страдает от них, подобно тому как страдал бы наш слух от визгливых заклинаний ведьм, низводивших по ночам луну с неба на землю.
Все вокруг вулкана напоминает ад, поэтические описания которого, бесспорно, навеяны этим местом. Здесь начинаешь постигать, почему люди поверили в существование злого духа, противящегося воле Провидения. Созерцая подобный пейзаж, задаешься вопросом: все ли в мире сотворено благой силой, или же в природе, как и в человеческом сердце, таится некое злое начало, порождающее ужас и гибель?
— Коринна! — воскликнул лорд Нельвиль. — Не здесь ли, на этих адских берегах, рождается страдание? Не с этой ли вершины взлетает ангел смерти? Если бы я не смотрел в твои небесные очи, я позабыл бы о прекрасных творениях Божиих; но как ни ужасен вид ада, он не так меня путает, как угрызения совести. Можно презирать все опасности, но в силах ли навеки ушедший от нас отпустить нам грехи, которые мы совершили по отношению к нему? Никогда! Никогда! Ах, Коринна, это слово начертано раскаленным железом! Казни, изобретенные больным воображением, непрестанно вращающееся колесо, вода, убегающая назад, едва к ней приблизишься, камень, скатывающийся вниз, едва его поднимешь, — все это лишь слабые попытки дать образ невозможного и непоправимого.
Вокруг Освальда и Коринны царила мертвая тишина; даже их проводники куда-то скрылись; и так как подле кратера вулкана нет ни животных, ни насекомых, ни растений, то слышался лишь гул бушующего пламени. Однако и сюда доносился городской шум; в чистом воздухе раздавался звон колоколов: быть может, это отпевали покойника или возвещали о рождении человека. Что бы там ни было, эти звуки вызывали у наших путешественников отрадные чувства.
— Дорогой Освальд, — сказала Коринна, — покинем эту пустыню, спустимся в мир живых, моя душа здесь томится. Обычно горы, приближая нас к небу, словно возносят нас над земной суетой; но здесь я испытываю лишь смятение и страх; природа здесь напоминает преступника, навеки удаленного от благостного лица Создателя за свои злодеяния. Здесь, конечно, не место для добрых людей, уйдем отсюда!
Когда Коринна и Освальд спускались в долину, хлынул проливной дождь. Факелы в их руках могли ежеминутно погаснуть. Сопровождавшие их ладзарони то и дело испускали крики, которые могли бы испугать тех, кому неизвестны обычаи этих людей. Порою они не могут справиться с обуревающей их жизненной силой, ибо им свойственны как лень, так и энергия. Живые, характерные лица ладзарони не выражают ни ума, ни доброты. Освальд все время боялся, что погаснут светильники, что Коринна простудится или подвергнется какой-нибудь опасности, и был поглощен только ею; эти нежные заботы постепенно вывели его из угнетенного состояния духа, овладевшего им после признания, которое он сделал Коринне. У подножья горы они увидели свою коляску; они не остановились у руин Геркуланума, который как бы снова погребен под Портичи, построенным над этим древним городом. Они вернулись в Неаполь почти в полночь, и Коринна, прощаясь с лордом Нельвилем, обещала ему наутро передать написанную ею историю своей жизни.