Чтение онлайн

В самом деле, на следующее утро Коринна решилась выполнить свое обещание; и хотя при более близком знакомстве с Освальдом ее опасения лишь усилились, она вышла из своей комнаты с рукописью в руках, вся дрожа от волнения, но полная готовности вручить ее Освальду. Она вошла в зал гостиницы, в которой они оба остановились. Освальд был уже там; он только что получил письма из Англии, и одно из них лежало на камине; почерк, каким был написан адрес на конверте, так поразил Коринну, что, охваченная непонятным смятением, она спросила, от кого оно.

— От леди Эджермон, — ответил Освальд.

— Вы переписываетесь с ней? — перебила его Коринна.

— Лорд Эджермон был другом моего отца, — сказал Освальд, — и, если уж я заговорил о нем, не скрою от вас: мой отец подумывал о том, что Люсиль Эджермон, дочь его друга, смогла бы со временем стать мне женой.

— Великий боже! — воскликнула Коринна и почти без чувств упала на стул.

— Что вас так ужасно взволновало? — спросил лорд Нельвиль. — Чего вы можете страшиться, Коринна, если я вас так боготворю? Если бы мой отец потребовал перед смертью, чтобы я женился на Люсиль, я, конечно, не считал бы себя свободным и бежал бы от ваших неотразимых чар; но он только советовал мне сделать этот выбор и даже писал мне, что не может судить о Люсиль, ибо она еще совсем дитя. Я видел ее лишь один раз; ей тогда едва минуло двенадцать лет. Перед моим отъездом я не давал ее матери никаких обязательств; между тем причиной моей неуверенности и тревоги, замеченных вами, было именно это пожелание отца: пока я не узнал вас, я хотел его выполнить, хотя оно и было высказано лишь мимоходом, надеясь тем самым отчасти загладить свою вину перед отцом и оказать ему повиновение даже после его смерти; но, встретив вас, я отказался от этого намерения, вы покорили меня, и я умоляю вас простить мне выказанные мною слабость и нерешительность. Коринна, невозможно окончательно оправиться после такого ужасного горя; оно убивает надежды, вселяет в душу мучительное и тягостное чувство робости; судьба причинила мне столько зла, что я не могу верить ей, даже когда она, казалось бы, предлагает мне величайшее счастье на свете. Но, дорогой друг, теперь все мои сомнения рассеялись! Я твой навсегда, я твой! Я твержу себе, что если бы мой отец знал вас, он выбрал бы вас мне в подруги жизни; вы…

— Остановитесь! — вскричала Коринна, заливаясь слезами. — Заклинаю вас, не говорите этого.

— Почему вы протестуете, — спросил лорд Нельвиль, — против того, что доставляет мне радость: мысленно сближать ваш образ с образом отца, соединяя в моем сердце все, что мне дорого и свято?

— Вы не должны этого делать! — прервала его Коринна. — Освальд, я слишком хорошо знаю, что вы не должны этого делать!

— Праведный боже! — воскликнул лорд Нельвиль. — Что же вы можете мне сообщить? Дайте мне эту рукопись, там, очевидно, изложена история вашей жизни, дайте ее мне!

— Вы ее получите, — ответила Коринна, — но, умоляю вас, подарите мне еще неделю, только одну неделю! То, что я узнала сегодня утром, вынуждает меня добавить еще кое-какие подробности.

— Как! — воскликнул Освальд. — Что общего у вас…

— Не требуйте от меня сейчас ответа! — прервала его Коринна. — Скоро вы узнаете все, и, быть может, за этим последует конец, страшный конец моего счастья; но пока еще не пробил этот час, я хочу вместе с вами осмотреть благословенные окрестности Неаполя, — пока в наших душах еще живет сладостное чувство и мы в состоянии наслаждаться чудесной природой, я хочу в этих прекрасных местах отметить самый торжественный момент моей жизни; мне хочется остаться у вас в памяти именно такой, какою я была, и осталась бы навсегда, если бы я сумела запретить своему сердцу любить вас.

— О Коринна, — вскричал Освальд, — что означают эти зловещие слова? Ведь не может быть, чтобы я услышал от вас что-либо, что охладило бы мою любовь к вам, и я перестал бы восхищаться вами. Зачем же еще целую неделю продолжать эту муку и скрывать от меня тайну, которая точно воздвигла барьер между нами?

— Дорогой Освальд, я так хочу, — ответила Коринна, — простите мне это последнее проявление моей власти; скоро вы один будете решать за нас обоих; я безропотно выслушаю свой приговор из ваших уст, как бы ни был он жесток, ибо у меня нет на земле таких привязанностей и уз, которые помогли бы мне жить без вашей любви.

С этими словами она вышла, мягко отстранив Освальда, который хотел последовать за нею.

Коринна решила дать праздник в честь лорда Нельвиля, воспользовавшись неделей отсрочки, которую она выпросила у него; однако мысль о празднике вызывала у нее самое грустное настроение. Зная характер Освальда, она не могла не тревожиться о том, какое впечатление произведет на него ее рассказ. Коринну следовало принимать как поэтессу и артистку, чтобы найти оправдание тому, что она ради восторгов, какие дарят талант и искусство, пожертвовала своим высоким положением, семьей и именем. Лорд Нельвиль, несомненно, обладал достаточно просвещенным умом, чтобы ценить гений и фантазию художника, но он полагал, что общественные обязанности превыше всего и что основное назначение женщины и даже мужчины состоит не в развитии умственных способностей, но в исполнении своего долга. Муки раскаяния, терзавшие его с тех пор, как он отклонился от предначертанной им себе линии жизни, придали еще больше силы суровым моральным принципам, которые он впитал с молоком матери. Нравы, привычки и воззрения Англии — страны, где с величайшим почтением относятся как к законам, так и к требованиям долга, — крепко связывали Освальда; вдобавок к этому при упадке духа, вызванном тяжелой утратой, человеку хочется отдаться естественному течению жизни, не принимать неожиданных решений и всецело покориться своей участи.

Любовь Освальда к Коринне открыла в его душе источник новых чувств, но любовь никогда не может до конца переделать характер; и Коринна ясно видела характер Освальда, который оставался все тем же, несмотря на поглощавшую его страсть; и быть может, обаяние личности лорда Нельвиля главным образом заключалось в противоречии между его натурою и чувствами — противоречии, придававшем особую прелесть проявлениям его нежности к Коринне. Однако приближалась решительная минута ее жизни, когда смутные тревоги, которые она непрестанно отгоняла от себя, тревоги, лишь слегка омрачавшие счастье, каким она наслаждалась, должны были вылиться в нечто определенное. Эта женщина, рожденная для счастья, подвластная живому поэтическому вдохновению, изумлялась, видя, какой силой и постоянством обладает горесть; все ее существо охватывал трепет, неведомый людям, давно смирившимся со страданиями.

Однако среди всех этих треволнений Коринна втихомолку подготовила блестящий праздник, на котором ей хотелось еще раз порадоваться вместе с Освальдом. Здесь ее чувствительность и живое воображение соединились самым причудливым образом. Она пригласила на праздник англичан, находившихся в Неаполе, и несколько неаполитанцев и неаполитанок, общество которых ей было приятно. Поутру, в день, назначенный ею для праздника, накануне признания, способного навеки погубить ее счастье, какое-то странное возбуждение оживляло ее черты, придавая им необычное выражение. С первого взгляда оно могло показаться радостным, но быстрые и беспокойные движения Коринны и ее блуждающий взор красноречиво говорили лорду Нельвилю о том, что творилось у нее в душе. Тщетно пытался он успокоить ее нежными уверениями в любви.

— Вы мне скажете это через два дня, — отвечала она, — если все еще будете так думать; а сейчас эти нежные слова только причиняют мне боль. — И она отошла от него.

Под вечер, когда с моря поднимается ветерок, становится прохладнее и можно любоваться природой, были поданы экипажи, чтобы повезти всю компанию Коринны на прогулку. Первую остановку решено было сделать у могилы Вергилия, а лишь потом проехать через грот Позилиппо. Могила Вергилия находится в одном из живописнейших в мире уголков, расположенном в виду Неаполитанского залива. Здесь все полно такого мира и величия, что хочется верить, будто сам Вергилий выбрал это место для своего вечного упокоения; стих из «Георгик» мог бы служить ему эпитафией:

Здесь и поныне покоится прах поэта, память о котором привлекает сюда почитателей со всех концов земного шара; это все, что человек на нашей земле может похитить у смерти.

У этой могилы Петрарка посадил лавровое дерево, но Петрарки давно нет в живых, и лавр засыхает. Толпы чужеземцев, стекающихся сюда почтить память Вергилия, исписали своими именами все стены вокруг его урны. Эти безвестные имена вызывают досаду: кажется, что они нарушают мирное уединение этого убежища. Один лишь Петрарка, посетив могилу Вергилия, имел право оставить там память о себе. В молчании покидают люди этот печальный приют славы: невольно вспоминаются мысли поэта и созданные им бессмертные образы. Чудесная беседа с потомками, — беседа, которую поэзия увековечивает и непрестанно возобновляет. Мрак смерти, что же ты такое? Мысли, чувства, слова продолжают существовать, а от самого человека ничего не остается. Нет, такого противоречия не может быть в природе!

— Освальд, — сказала Коринна лорду Нельвилю, — впечатления, которые вы только что получили, отнюдь не располагают к праздничному веселью. Но сколько праздников, — прибавила она, взглянув на него с каким-то странным восторгом, — справлялось подле гробниц!

— Дорогой друг, — спросил Освальд, — почему вас угнетает тайная печаль? откройтесь мне; я вам обязан шестью самыми счастливыми месяцами жизни, может быть, и я за это время хоть немного скрасил вам жизнь. Ах, кто из людей дерзнет презирать счастье? Кто откажется от блаженства подарить радость столь благородной душе, как ваша? Увы! если отрадно сознавать, что ты нужен обыкновенному смертному, то как должно радовать сознание, что ты нужен Коринне! Поверьте мне, от такого счастья, от такого наслаждения никто не в силах отказаться!