Чтение онлайн

«У меня только одна сестра, — говорил он мне, — она замужем за очень богатым стариком, и я вправе свободно распоряжаться своим имуществом, к тому же эта революция принимает дурной оборот, и очень может статься, что меня убьют: не мешайте же мне по-своему пользоваться моим достоянием и смотрите на него как на вашу собственность!»

Увы! великодушный Рэмон предугадал свой жребий. Когда человек способен познать себя, он редко ошибается, размышляя о своей судьбе, и предчувствия чаще всего бывают приговором, еще не вполне осознанным, но вынесенным самому себе. Благородный, искренний, даже несколько опрометчивый, граф Рэмон был человеком с открытой душой; знакомство с таким характером было совершенно новой для меня усладой: у нас душевные сокровища не так легко показывают чужим взорам, и мы привыкли сомневаться во всем, что лежит на поверхности, но восторженная доброта, которую я обнаруживал в моем друге, искренне и глубоко меня радовала, вселяя уверенность в его достоинства, хоть они и были видны с первого взгляда. Я не испытывал ни малейшей робости в его обществе и, что было для меня особенно дорого, бывал доволен собой. Вот каков был милый француз, с кем меня связывала самая чистая дружба, подобная боевому товариществу, — дружба, на которую способна лишь молодость, когда еще неизвестно чувство соперничества, когда неизбежные житейские пути еще не избороздили и не разделили на части поле будущего.

Однажды граф Рэмон сказал мне: «Моя сестра овдовела, и, признаюсь, это меня нимало не огорчает; я не одобрял ее замужества; она согласилась отдать свою руку ныне покойному старику в такой момент, когда ни у нее, ни у меня не было средств, так как мое состояние я получил лишь недавно по наследству; и все же я в свое время сопротивлялся как мог этому союзу: мне не по душе, когда что-нибудь делают из расчета, тем более если речь идет о самом важном событии в жизни. Но в конце концов она превосходно относилась к нелюбимому мужу и с точки зрения света вела себя безупречно; теперь, когда она стала свободна, она опять переедет ко мне и мы будем жить вместе. Вы ее увидите; она в общем весьма привлекательна, а вы, англичане, охотники до открытий. Что до меня, то я предпочитаю физиономии, на которых можно сразу все прочитать; впрочем, ваши сдержанные манеры, Освальд, никогда не вызывали во мне досаду, но обхождение моей сестры меня несколько смущает».

Госпожа д’Арбиньи, сестра графа Рэмона, приехала на другое утро, и в тот же вечер я был ей представлен; чертами она походила на брата, и у нее был такой же голос, но совершенно иные интонации, а во взгляде — гораздо больше скрытности и проницательности; однако лицо у нее было очень приятное, фигура — грациозная, все движения полны изящества; она не произносила ни одного неуместного слова; она была очень любезна, но всегда соблюдала меру; она умела очень искусно льстить самолюбию и давала понять, что вы ей нравитесь, не компрометируя себя. Когда речь заходила о чувствах, она выражалась так, словно хотела утаить, что было у нее на сердце. Своей манерой держаться она внешне напоминала моих соотечественниц и этим прельстила меня. Правда, мне казалось, что госпожа д’Арбиньи слишком часто выказывает то, что ей, видимо, хотелось бы скрыть, и что не случайно она возбуждает в мужчинах нежные чувства; но эта мысль лишь изредка мелькала у меня в голове, и я испытывал сладостные и совершенно новые ощущения, находясь подле госпожи д’Арбиньи.

До сих пор мне никогда не льстили. В нашей стране глубоко чувствуют любовь и восторгаются ею, но искусство проникать в чужую душу, угождая самолюбию, у нас неизвестно. К тому же я только что окончил университет, и в Англии на меня никто не обращал внимания. Госпожа д’Арбиньи ловила каждое мое слово; она беспрестанно занималась мной; я не думаю, чтобы она хорошо представляла себе все мои возможности, но мелкие замечания, которые она щедро расточала, поражали меня своей проницательностью, открывая мне глаза на себя самого. Порой мне казалось, что ее речь несколько искусственна, что она говорит слишком красиво и слишком ласковым голосом, что ее фразы слишком тщательно отделаны, но ее сходство с братом, правдивейшим из людей, отгоняло все сомнения и придавало ей, на мой взгляд, особое очарование.

Однажды я рассказал графу Рэмону о впечатлении, какое производило на меня это сходство; он поблагодарил меня, но после минутного раздумья добавил:

— Однако же, у меня с сестрой нет ничего общего в характере.

Тут он замолчал; но, припоминая впоследствии эти слова, а также и другие обстоятельства, я пришел к выводу, что он не хотел, чтобы я женился на его сестре. Я не сомневаюсь, что она уже тогда к этому стремилась, хотя ее намерения обнаружились позже. Я приятно проводил время в ее обществе и никогда не скучал. Я вспоминал потом, что она всегда разделяла мои взгляды: стоило мне начать фразу, как она кончала ее и, угадывая наперед, что я хочу сказать, спешила присоединиться к моему мнению; но при всей своей видимой кротости она самым деспотическим образом распоряжалась мною. Она имела обыкновение мне говорить: «Вы, конечно, это сделаете; вы, конечно, так не поступите!» — и этим вконец порабощала меня; мне казалось, что я потеряю ее уважение, если обману ее ожидания, а я дорого ценил ее уважение, нередко выражавшееся в весьма лестной для меня форме.

Но поверьте мне, Коринна, — я думал об этом еще до знакомства с вами, — чувство, которое вызывала во мне госпожа д’Арбиньи, отнюдь не было любовью; я ей ни словом не обмолвился о том, что люблю ее; я не знал, будет ли моему отцу по душе подобная невестка: у него и в мыслях не было, чтобы я женился на француженке, а я ничего не хотел делать без его согласия. Наверное, мое молчание не нравилось госпоже д’Арбиньи: нередко она бывала в дурном расположении духа, которое обычно выдавала за приступ тоски, и всегда находила этому трогательное объяснение, хотя черты ее в те минуты, когда она не следила за собой, принимали сухое выражение; но я приписывал неровности в ее настроении особому характеру наших отношений, которыми я и сам был недоволен, ведь очень тяжело, когда любишь не от всей души.

Ни граф Рэмон, ни я никогда не говорили о его сестре: это впервые создало принужденность в нашей дружбе; но госпожа д’Арбиньи неоднократно заклинала меня не упоминать о ней в разговоре с ее братом, и, когда я удивлялся этой просьбе, она мне отвечала: «Я не знаю, согласны ли вы со мною, но я не выношу, когда третий, пусть даже самый близкий друг, вмешивается в мои отношения с другим человеком. Я люблю, чтобы мои привязанности были окутаны тайной». Мне очень понравилось это объяснение, и я покорился ее желаниям. Тут я получил письмо от отца, который звал меня в Шотландию. Полгода, предоставленные мне для пребывания во Франции, уже истекли, а смуты, происходившие в этой стране, все возрастали, и отец полагал, что иностранцу не подобает больше там оставаться. Письмо это сперва меня очень опечалило. Все же я понимал, что мой отец был прав; мне очень хотелось опять увидеть его, но парижская жизнь в обществе графа Рэмона и его сестры была так приятна, что я не мог без крайнего огорчения с нею расстаться. Я тотчас же пошел к госпоже д’Арбиньи, показал ей письмо и, покамест она его читала, был так поглощен своими горестями, что не заметил, какое впечатление оно на нее произвело; я услыхал только, как она в нескольких словах предложила мне отсрочить мой отъезд и написать отцу, что я болен, — одним словом, советовала мне как-нибудь «уклониться» от выполнения его воли. Я хорошо помню, что она именно так выразилась; я хотел сказать ей, что мой отъезд назначен на завтрашний день, когда вошел граф Рэмон, который уже все знал; он заявил самым решительным образом, что я должен повиноваться отцу и никаких колебаний быть не может. Я был изумлен таким внезапным оборотом дела; я ожидал, что меня будут уговаривать, упрашивать остаться; я собрался преодолевать свое внутреннее сопротивление, но не думал, что мне позволят так легко одержать победу, и на мгновение даже усомнился в чувстве моего друга ко мне. Он это заметил и, взяв меня за руку, сказал: «Через три месяца я буду в Англии, зачем же я буду удерживать вас во Франции? У меня есть основания не делать этого», — прибавил он вполголоса. Но его сестра услышала эти слова и поспешно сказала, что действительно благоразумие требует избегать опасностей, которые грозят англичанину во Франции в самый разгар революции. Сейчас я уверен, что не это имел в виду граф Рэмон, но он не стал ни спорить, ни соглашаться с сестрой. Я уезжал, и он больше не считал нужным рассуждать по этому поводу.

«Если бы я мог быть полезен своей стране, я бы здесь остался, — продолжал он. — Но вы сами видите: Франции больше нет. Я уже не могу ее любить. Я буду тосковать по своей земле, но я снова обрету родину, когда буду дышать с вами одним воздухом». Как я был тронут этим сердечным выражением истинной дружбы! Как возвысился в это мгновение граф Рэмон в моих глазах по сравнению со своей сестрой! Она сразу догадалась об этом, и в тот же вечер я увидел ее в совершенно ином свете. У нее собрались гости; она превосходно выполняла обязанности хозяйки дома и говорила о моем отъезде с величайшей непринужденностью, стараясь показать, что он для нее ровно ничего не значит. Я уже давно убедился, что, дорожа своей репутацией, она никогда ни при ком не обнаруживала чувств, которые питала ко мне; но сейчас это было уж слишком, и меня так задело ее безразличие, что я решил уехать раньше всех и ни минуты не оставаться с ней наедине. Увидев, что я подошел к ее брату и стал просить его зайти ко мне завтра утром проститься со мной, она приблизилась ко мне и сказала настолько громко, чтобы все могли услышать, что она хочет передать через меня письмо к одной ее приятельнице в Англии, а потом быстро прибавила шепотом: «Вы сожалеете только о моем брате, вы разговариваете только с ним; вы хотите разбить мне сердце, уходя таким образом!» И она тотчас же заняла свое место среди гостей. Ее слова привели меня в замешательство, я намеревался остаться, как она этого желала, но тут граф Рэмон взял меня под руку и отвел в свой кабинет.

Когда все разошлись, мы услышали частые звонки с половины госпожи д’Арбиньи; граф Рэмон пропустил их мимо ушей, но все же я заставил его обратить на них внимание, и мы послали к госпоже д’Арбиньи узнать, что случилось. Нам ответили, что ей сделалось дурно. Я очень встревожился, захотел ее снова увидеть и еще раз зайти к ней, но граф Рэмон решительно воспротивился этому. «Постараемся избежать ненужных волнений, — сказал он, — женщины всегда скорее успокаиваются, когда они одни». Меня поразила такая черствость по отношению к сестре; это было столь непохоже на всегдашнюю доброту моего друга, что утром я расстался с ним, испытывая некоторое стеснение, и мы простились довольно холодно. Ах, если бы я мог догадаться, что он из нежной любви ко мне хотел помешать сестре покорить меня, считая, что она не создана, чтобы сделать меня счастливым! Если бы я мог предвидеть, какие события разлучат нас навек, мы простились бы с ним гораздо сердечнее.

Освальд прервал на несколько мгновений свой рассказ; Коринна, которая слушала его с жадным вниманием, тоже молчала, боясь помешать ему говорить дальше.

— Для меня было бы счастьем, — продолжал он, — если бы тогда прекратились мои отношения с госпожой д’Арбиньи, если бы я остался у моего отца и больше никогда не ступил бы на французскую почву. Но судьба или, вернее, моя слабохарактерность навсегда отравила мне жизнь; да, навсегда, мой дорогой друг, я чувствую это даже теперь, когда я нахожусь подле вас.

Я провел около года в Шотландии с отцом, и с каждым днем наша близость становилась все сердечнее; я проник в святая святых его возвышенной души, и нашу дружбу скрепляли таинственные, нерасторжимые узы крови. Я получал от Рэмона полные любви письма: он сообщал мне о затруднениях, с какими ему пришлось столкнуться при переводе своего состояния в Англию, куда он собирался приехать, чтобы жить со мной; но он все так же упорно стремился осуществить свой план. Я любил его по-прежнему; но кого из друзей я мог сравнить с моим отцом? Уважение, какое я к нему питал, не мешало мне быть с ним вполне откровенным. Я верил его словам, как словам оракула, и нерешительность, к несчастью свойственная мне от природы, тотчас же исчезала, стоило лишь ему заговорить. «Небо предназначило нас, — сказал один английский писатель, — любить все, достойное уважения». Мой отец не знал, да и не мог знать, до какой степени я любил его, и мое пагубное поведение в дальнейшем могло заставить его усомниться в моих чувствах к нему. Однако он жалел меня, умирая; он сетовал на то, что его смерть причинит мне горе. Ах, Коринна, мой грустный рассказ приближается к самому тяжелому моменту; поддержите во мне мужество, я в этом нуждаюсь!