Чтение онлайн

— Пусть! Я сказал: ты услышал! — пресек дальнейшие препирательства Плещеев.

— Сделаем, ваш-бродь…

— Вот то-то же!

Видел Юрий среди казачек, накрывавших столы, Глашу и Аньку Подшиваловых. Но перемолвиться не получилось — не время и не место. Обратил внимание только, что и у той и у другой были платки новые — красивые, яркие, большие — так что кисти платков спускались ниже пояса.

«Не поскупился, выходит, Некрас при выборе и покупке подарков! Ну — и ладно!».

Когда народ начал расходиться, уже смеркалось. Ефим, предупредив подпоручика, отправился к знакомцам-казакам, что лучше знали покойного, чтобы помянуть уже тесным мужским казачьим кругом. Некрас с дедом Подшиваловым отправился домой ранее, потому подпоручик пошел по улице станицы один, неторопливо.

Но — недолго! Ибо обогнала его стайка баб и девок, что, шушукаясь меж собой, кидая на офицера любопытные взгляды, проследовала в том же направлении.

— А что это вы, ваш-бродь, задержались? Или заблукали и не помните, куда идти? — со смехом обратилась к нему одна из казачек.

— Да нет, Глаша… Куда идти — помню, а что не тороплюсь… так перед сном — доктора говорят — полезно гулять.

— Вот как? Ну тогда и я с вами погуляю. А ну как все ж таки заблудитесь впотьмах-то! — с коротким смешком отозвалась казачка, махнула рукой подружкам, — Вы идите, мы следом…

Некоторое время шли молча, Плещеев не знал, что говорить, только косился на женщину. Потом спросил:

— Значит, понравился мой подарок?

— А то! Конечно, понравился. Плат вон какой баский, просто так таскать не будешь. Только в люди куда. И Аньке тож понравился, она уж крутилась-крутилась в нем, все пробовала — то так наденет, то сяк повяжет!

— Я рад, Глаша…

Казачка хихикнула:

— И Анисье понравился. Ажно в краску ее кинуло. Видно, вспоминала что…

Плещеев, не зная, что сказать, почесал затылок, хмыкнул. Женщина с улыбкой смотрела на него. Потом как-то враз сникла и пригорюнилась.

— Ты чего это… понурилась-то?

— Да…, - казачка махнула рукой, — Вот хороший вы человек, Юрий Александрович… А ведь через доброту свою… все перековеркали.

Плещеев опешил:

— Что я перековеркал? Или ты сейчас… про казака этого, Василия?

— Да не про него… Васька-то — тот еще злыдня был. У него, когда жена родами померла, он ведь все ко мне клинья бить пробовал. А я тогда…

— Это — когда же?

— Да после смерти мужа моего. Если б он что-то всерьез, а так… для баловства — я была несогласная.

— Х-м-м… а почему?

— Да не нравился он мне. Я тогда… Скажу честно — на Ефима больше рассчитывала. А этот Ефим… телок и кобель — все ни ну, ни — тпру!

— А сейчас — что я перековеркал? — все-таки решил определиться Плещеев.

Женщина помолчала, а потом с явной издевкой произнесла:

— А то вы не понимаете? Иль и правду не понимаете? Так кто ж свекровку мою, на ноги-то поставил, не вы ли?

— Да разве ж это плохо? — удивился Юрий.

— Ну… Кому — как! Вроде бы и неплохо, а только… здесь и другая правда есть. Баба-то она — с характером, а с возрастом и прямо вредная стала. Я пока еще с мужем-то жила, после свадьбы-то… Ох и шпыняла она меня, ох и грызла! И то ей не так, и это — не эдак! Поедом ела! Потом-то… как мужа схоронили — и вовсе. Считай всё на меня в доме, да во дворе свешали. Анька, правда, подросла — помогать стала. Но опять же, Анька-то — дочь, а я кто? Потом, как спину ей, свекровке-то, прихватило, вроде как более покладистой стала. И чем сильнее ее сгибало — тем более ласковой ко мне была. Под руки уж водили же! А там… Ефим этот! Я же… На что надеяться стала — что хозяйкой в доме буду. А как она оправилась, то снова — здорово! Снова — она хозяйка! И уж… Ведь она Ефиму-то… невестку принялась подыскивать, неугодная я стала. А ведь знала она о нас, догадывалась!

— А Ефим — что же?

— А что Ефим… Этот кобель… Ему же молодую девку подберут, а я, вроде как, и стара!

— Какая же ты — старая, Глаша?! — еще больше удивился Плещеев, — Ты вот какая молодка — кровь с молоком!

— И-е-эх! Юрий Александрович! Вы, как и все мужики, как кутята слепые! Вон… вы как первый раз у нас побывали, Анька-то — как с ума сошла! Все вздыхать начала, да чего-то такое в голове держать. Я уж ей сколько раз…

«М-да… и правда, как кутята слепые!».

— Ну это… Я же даже в мыслях никогда… Девка она совсем юная. Зачем мне это? Да это же… как в дом вам нагадить! Что же я — не понимаю, что ли? Подшиваловы ко мне — с добром, а я — вот так? Не-е-е…

— Вот! Я так ей и сказала… Где господин офицер, а где казачка простая…, - кивнула Глаша.

— Да я не об этом вовсе…, - начал было подпоручик.

— А я — об этом… Вот. Так, вы своим лечением все мои планы и порушили…

— Да уж… Даже в мыслях такого не было! Так что ж мне было… Отказать Ефиму лечить мать, что ли?

— Не знаю я… А только знаете, что еще сказала эта неблагодарная? — горько усмехнулась Глаша.

Юрий помотал головой.

— Когда дядька Некрас платки эти привез… Шипела она мне, что, дескать, на кой черт господину офицеру Анисью в баню спровадила? Не могла, что ли, сама ему спинку потереть?

— Вот ни хренаж себе… Да как я мог? Ты ж… с Ефимом!

— Вот и я о чем! А ей, грымзе этой злобной, только и того, что — платок, видите ли, Анисье. А чего, дескать, такого — ты вдова, баба молодая, с тебя не убудет! А добро-то — все в дом! Говорит, такого человека — офицера и лекаря — надо к своему дому привязывать, а не раздавать благо по дворам!

— Ишь как…, - только и оставалось, как растерянно протянуть Плещееву, в очередной раз почесав затылок.

— Отож! — кивнула женщина, — И вот так… И как теперь быть? Куковать, видно, мне так — вдовой да приживалой. Ефима эта курва оженит, молодая-то — куда больше веса в доме иметь будет. Я бы и к своим, может, ушла, да не дадут. Сын у меня, а дед Еремей внука из дома не выпустит. Да и у моих… брательник женился, уж двое детишек у них. Тесновато стало! Мы куда как победнее Подшиваловых жили…

— И как тут быть? — не понимая, спросил Юрий.

— А я — знаю? Тоже в голове ничегошеньки толком нету. Может, и права свекровка, что не Анисью надо было звать, а самой к вам в баню идти.

Казачка вдруг оживился, прильнула к плечу подпоручика, и, заглядывая ему в глаза, шепотом спросила:

— Аль не оттолкнули бы вы меня, Юрий Александрович, а? А то ведь… в таком разе… и не поблудить мне никак вскорости будет. А Анисья-то… зараза такая, как нарассказывает-нашепчет, как вы в бане миловались, так — аж завидки берут!

Что говорить — Плещеев не знал вовсе. А потому изо рта выходили все больше какие-то беканье и меканье.

— Эх! А ведь вы боевой офицер, да и кобель изрядный! Что ж вы тут теряетесь? — опять горько усмехнулась женщина, — Иль вовсе негожа я вам, а?

— Глаша… ты вот что! Ты вот так, наотмашь не руби, хорошо? Что ты молодка красивая, то я уже сказал… Но вот в дому вашем я предметом ругани быть не хочу. Вот что я могу сказать… Давай, это… Пусть немного времени пройдет. Глядишь — там и видно станет.

В раздумьях и молчании они и подошли к дому.

И в комнате, где стояла уже знакомая ему кровать, ворочаясь без сна, Плещеев все чертыхался и матерился про себя, удивляясь, какие коленца может выделывать жизнь, и как на нее, на жизнь эту могут неожиданно повлиять наши поступки.

«М-да… тут в своей жизни-то — толком не понять и не разобраться, а уж в чужой-то — и подавно. Никогда не вдавался во взаимоотношения в доме Подшиваловых, а — поди ж ты! Как тут все тоже непросто!».

Рапорт по результатам рейда подпоручик подготовил на второй день по возвращении. Ближе к вечеру, если быть точным. Потому как от купчихи он смог выбраться уже далеко не ранним утром — горяча была женщина. Горяча и голодна! А потому банально проспали — и он, и она, утомленные весьма бурной ночью.