Чтение онлайн

Сейчас в его рабочем кабинете с красиво декорированными стенами находились четыре секретаря; они сидели за украшенными богатой резьбой письменными столами, а маршал по очереди что-то им диктовал; при этом каждый секретарь протягивал маршалу золотую табакерку, откуда тот брал крохотную понюшку самого дорогого испанского табака.

Но маршал, узнав, что Дюма желает сделать карьеру литератора, а не военного, потерял к нему всякий интерес.

— Перед вами четверо писателей, — сказал он, указывая на своих секретарей. — Я даже под страхом смерти не смог бы написать ни единого слова, но могу взять к себе на службу двадцать писателей, если мне они понадобятся. Улицы забиты писателями. Для настоящего мужчины существует лишь одна карьера — карьера военного.

Потом Дюма отправился к герцогу Беллюньскому, который отказался его принять, но через слугу уведомил визитёра, что будет счастлив получить от него письмо.

Потом настал черёд генерала Вердье. К удивлению Дюма, генерал жил в скромной квартире на верхнем этаже и занимался живописью.

— Меня обвинили в заговоре и отправили на пенсию, — объяснил он. — Сегодня лучше обходятся с теми, кто во время Революции покинул родную страну и сражался в армиях врага. Запомните только одно, молодой человек: будьте преданны, но не родине, а любой партии, что стоит у власти; вот секрет успеха в нашу продажную эпоху.

Следующий визит Дюма нанёс генералу Фуа. Этот прославленный оратор занимался в рабочем кабинете, заполненном книгами, картами, брошюрами, рукописями, которые были разложены на креслах, столах и прямо на полу; генерал писал свою историю войны в Испании.

— Значит, вы сын генерала Дюма, который командовал Альпийской армией?

— Да, генерал.

— Я слышал, что Бонапарт обошёлся с вашим отцом очень несправедливо и распространил свою несправедливость на его вдову.

— Он оставил нас в полной нищете.

— Чем я могу вам помочь?

— Всем, чем угодно. Средства мои на исходе.

— Ну что ж, у меня на примете есть одно место; чтобы его занять, достаточно хоть немного знать математику.

— В этом предмете я слабее всего, генерал.

— Так! Хорошо, ну а как у вас с правом? Неужели вы совсем им не занимались?

— Нет, генерал.

— А как с латынью и греческим?

— Латынь я знаю, генерал, но в греческом едва разбираюсь.

— Ну а современные языки: немецкий или английский?

— Немного говорю по-итальянски, но не слишком хорошо.

— Бухгалтерское дело?

— Прошу вас, генерал, позвольте мне сразу признаться, прежде чем я не умер со стыда, что большую часть времени я посвящал охоте, рыбной ловле, чтению и танцам. Боюсь, учился я плохо. Но это лишь потому, что никто меня не направлял. Если вы пожелаете мне сказать, что, по-вашему, я должен выучить, я быстро всё выучу, ибо я не такой глупый, как может показаться.

— Хорошо. Ну что ж, это мы посмотрим... Но у вас есть на что жить сейчас, пока вы будете учиться?

— Ничего нет, генерал, — признался Дюма.

— Это действительно всё осложняет.

— Да, генерал. Но уверяю вас, какое бы место мне ни предложили, оно лишь залатает дыры. Вы увидите, я сумею своего добиться. Буду стараться изо всех сил. Я это смогу. Я этого хочу.

— Конечно, я в этом уверен. Но пока делать нечего. Всё-таки я попытаюсь кое-что для вас подыскать. Послушайте, запишите мне ваше имя и адрес.

Дюма, взяв бумагу и перо, стал писать, заметив при этом:

— Корреспонденция на моё имя будет приходить к графу Риббингу...

— Мы спасены! — воскликнул генерал Фуа.

— Почему? — спросил Дюма.

— Из-за вашего почерка! У вас дивный почерк!

Дюма глубоко огорчился, вспомнив мать, которая считала, что красивый почерк свидетельствует только о полном невежестве.

— Я случайно узнал, что в секретариате герцога Орлеанского [62] требуется служащий, чтобы надписывать адреса на конвертах. Платить вам будут тысячу двести франков в год, это немного.

— Целое состояние! — вскричал Дюма.

— Прекрасно, тогда, как говорится, дело сделано. Зайдите ко мне завтра.

— Я хотел бы снять комнату. Я могу быть уверен...

— Снимайте! Ваш приём на работу — это вопрос политики. Герцог сможет говорить, что на него работает сын республиканского генерала.

Дюма ушёл, бормоча про себя: «Я должен стать образованным, должен учиться, обязан всегда, беспрестанно учиться».

Погруженный в эти мысли, Дюма осмотрел множество комнат; за приличные брали слишком дорого; слишком скверные сдавали задешево. В конце концов Дюма нашёл одну подходящую: её окно выходило во двор, а стены были оклеены чудовищными жёлтыми обоями; но в ней был альков, куда он мог бы поставить кровать, а оставшееся пространство могло бы послужить рабочим кабинетом.

Консьерж — он мгновенно распознал впервые приехавшего в столицу провинциала в этом высоком, одетом в странную куртку, доходившую ему до колен, парне с плохо постриженными волосами, создававшими вокруг его головы некий растрёпанный нимб, — красноречиво расхваливал помещение:

— Видите? Да, это альков! В наши дни вы его не везде найдёте, сударь. Это наши отцы знали толк в альковах. А сегодня комнатой называют четыре голых стены.

— Согласен, — заметил Дюма, — но окно почти не даёт света, а я буду много работать и рано утром, и поздно ночью.

— Пусть вас не мучает вопрос освещения, сударь. Мы здесь жжём лишь огарки свечей из самого лучшего, но, несмотря на это, дешёвого воска.

— Огарки? Как это понимать?

— А вот как! Представьте себе, что вы — богач. Вы ведь не станете зажигать огарки свечей, что остались со вчерашнего вечера, не правда ли? Вы скажете своему слуге: «Блез, зажги новые свечи. Сегодня вечером я жду важных гостей». И Блез, ваш слуга, ответит: «Слушаюсь, сударь, сию же минуту займусь этим». Но что сделает Блез со всеми свечными огарками? Он сложит их в коробку и принесёт её мне, когда она наполнится. Почему именно мне? Потому, что он знает: я приторговываю огарками свечей. Это известно всему кварталу. Итак, всё складывается лучшим образом: у богатых своя роскошь, у бедных лишь её остатки, но бедняки не сидят в темноте, а это — самое главное.

Дюма с удовольствием слушал консьержа. Тут он впервые понял, что каждая личность, сколь бы скромное положение она ни занимала в обществе, по-своему философ, достойный быть выведенным в романе.

— Конечно, моим жильцам я продаю огарки по самым низким ценам, предоставляя им право первого выбора.

Ну разве Дюма мог не снять эту комнату? Тем более что консьерж, показав на какой-то предмет обстановки, включённый в стоимость комнаты, спросил:

— А что вы скажете на это?